«В начале XIX столетия в Париже был один клуб, который под хамской вывеской доводил цинизм до крайнего предела. Набросим покров забвения на это объединение, которому просто нельзя было появляться на свет на родине хорошего вкуса и утонченных форм общения».
Так называемый «Большой словарь Ларусса» в 4-м томе, на странице 482 занимается возникшим на родине утонченных форм общения центром неотесанного общения. Настоящее имя этого центра словарь тоже не сообщает, зато рисует
По четырем углам помещения клуба красовались скульптурные портреты знаменитейших циников м стражей грязи за всю историю:
Основное правило: находясь в обществе, старательно обходить все формальности, что, собственно, после антифасонистов не такая уж и новость. Здесь тоже дозволялось все, что в аристократических клубах было занесено в черный запретный список. Зато воспрещалось посещать цирюльника и парикмахера, стирать белье, далее воспрещалось употреблять ароматические средства для смягчения последствий запрета на мытье и умывание. Трапезничали, сидя на недубленых заячьих шкурках, на столе вилок, ножей не было, ели обеими руками.
Словарь сообщает об одном эпизоде приема нового члена клуба. Один разбогатевший на чистке выгребных ям предприниматель жаждал общения и подходящего общества, но сознавал, что от аромата его профессии все остальные клубы закроют перед ним двери, и достучаться он сможет только в этот. Ему сразу же захотелось показать, какого энтузиаста получает клуб в его лице. Ради этого он написал свое заявление о приеме на таком листе бумаги, который был им найден… в процессе своей работы… Собрался совет клуба, кандидат заранее радостно потирал руки. Неожиданный поворот: ему отказали. Но с какой мотивацией!
Так сообщает словарь Ларусса.
Случилось это в аристократическом обществе Парижа в эпоху правления Людовика XIV. Один господин жаловался на ужасную головную боль: «Моя голова точно сжата свинцовой шапкой, я уже стал совсем дурак». Другой мигом нашелся: «Тогда значит, у всех головы сжаты такой шайкой
Цель была обозначена так: наблюдать общественную жизнь Парижа и подмечать всякого, кто выкинет какую-нибудь чрезвычайную глупость либо влипнет в какой-нибудь очень странный скандал. Таковая персона получает почетный с печатью диплом, в котором ему сообщается, что в честь признания его особых заслуг он принят в члены этого клуба. Дипломы в стихотворной форме увековечивали эти заслуги: лучшие перья упражнялись в насмешках.
От лая издевательских стишков спасу не было; не было и таких, которые, окажись они в скандальной ситуации, избежали бы насмешек — положение, ранг, авторитет не принимались во внимание. Защититься от них можно было только одним способом — смеяться вместе с насмешниками и встать в их ряды. Придворная знать изо всех сил старалась заслужить право носить значок избранного кружка — шапку калотт в окружении бубенчиков. Полк Калотт разросся и стал страшной силой, успех настолько избаловал его членов, что вместо невинного подтрунивания оно стало беспощадно-злым.
Вольтер никогда не простил им пасквиля, которым они увенчали позорный случай его ссоры с Роганом. Известно, когда писатель крупно повздорил с шевалье де Роганом, аристократ избрал тот способ урегулирования конфликта, что попросту велел своим лакеям поколотить противника. Свое мнение о калотте писатель кратко выразил так: «Надо повесить этих подлецов, которые своей дурью развращают публику».
Кребийон[59] мало огорчился, узнав, что его «протащили» из-за обилия жестоких и кровавых сцен в его трагедиях.
Фонтенель[60], бессменный секретарь Академии, низкопробные борзописания превозносил до небес, если они соответствовали отжившим академическим канонам. И ему на его железный шлем борца напялили свинцовую шапку.
Незадачливые политики, никчемные дипломаты, проигравшие сражения военачальники, заводилы известного своей безнравственностью французского двора — все получали стихотворный диплом и радовались, если сверх того в знак особого признания нм не присваивался какой-нибудь титул или чин.
