Так внешняя множественность идей легко поддается простой интеграции. Точно так же обманчива и мнима свобода выбора в буржуазном обществе. Это выбор живого человека между различными мертвыми масками, выбор «я» между различными формами «оно», пользуясь терминологией экзистенциалистов. Этот выбор предопределен ситуацией тотального отчуждения на Западе, порождающей в человеке невиданные формы мимикрии и хамелеонства. Человек превращается в жидкую плазму, готовую заполнить любую форму, чтобы приспособиться и выжить. Литература, отражающая это состояние, становится своего рода примерочной, в которой постоянно меняют костюмы (Феликс Круль Томаса Манна), «примеряют истории, как платья» (Гантенбайн Макса Фриша).
Беспринципность возводится в принцип целого общества. «Или — или. Либо ты живешь на свете, либо придерживаешься принципов», — говорит кардинал в драме Р. Хоххута «Наместник». «Кто говорит, что думает, — теряет жизнь; кто думает, что говорит, — просто глуп», — вторит ему зловещий персонаж той же пьесы доктор, один из «доминиканцев XX века», махровый садист и убийца.
Можно по-разному представлять себе охотника за черепами, но трудно вообразить, чтобы он слушал Моцарта или Баха. Трудно было до XX века. Фашистская государственная машина превратила тысячи любителей высокого и изящного в профессиональных убийц. «На работе» они истязали, вешали, пытали; «дома» — поверяли мольберту или скрипке свои сантименты. Поохотившись за черепами, они умилялись «божественным» звукам си-минорной мессы, как еще один персонаж того же «Наместника». «Белокурая бестия» Гейдрих играл на скрипке не что-нибудь, а Моцарта — вот законченный образ отчуждения, «модель», которая до сих пор мучит М. Фриша (последний сборник его публицистических статей).
Западноевропейская литература и философия очень остро, а порой болезненно реагировали на рост отчуждения, распада личности. В массовых размерах тревожная фиксация разрушения личности началась еще в начале века. Уже в тот период у нее было два аспекта. Во-первых, «редукция» индивидуума, сведение его до уровня ничего не значащей и безгласной пылинки, одержимой и мучимой страхами за физическое бытие и за сохранность индивидуальной свободы. Этот аспект в рамках немецкоязычной литературы ярче всех выразил Франц Кафка. Второй аспект — расслоение личности на маски, расслоение неизбежное, если личность хотела выжить, приспособиться. Литература начала века дала немало примеров того, как отчуждаемый индивид вовлекается в водоворот своих собственных и становящихся постепенно чужими ликов-масок. Стилизация, маскарад, «балаган», ярмарка вкусов, манер, мировоззрений — вот характерные черты значительной части литературы XX века, преследующей цель исследовать отчуждение «изнутри». И если в самом начале века, в практике венской школы «модерн» например, эти явления облекались еще в легкую, изящно-фривольную форму, то с течением времени они приобретали все более трагичные и даже апокалипсические черты. Провозвестник эпохи безудержной мимикрии Анатоль — герой шницлеровского драматического цикла — уступил место отчаявшемуся бёлевскому клоуну Гансу Шниру и «печальному Уленшпигелю» Штиллеру Макса Фриша.
Ядро распадавшейся личности становилось все более аморфным. Все труднее делалось самовыражение, все болезненнее — взаимопонимание, общение, все чаще приходилось убеждаться в амбивалентности, текучести, расплывчатости слов и понятий. Мышление становилось, по Гофмансталю, «лихорадочным», язык, все дальше отрываясь от конкретности и наглядности, приводил к «беспочвенным» абстракциям. Эти темы волновали многих видных писателей XX века.
Распад личности на половинки, на маски не мог осуществляться механически, не мог не отражаться на «амортизации» души. Амплитуда расхождений между отдельными «лицами» человека становилась все длиннее (своей полярности она достигла, как мы видели, при фашизме), так что возникла проблема идентичности, равенства человека самому себе. Вновь на новой, ультрасложной основе возник простой с виду библейски древний вопрос: что есть человек? И где его пределы? Каков потолок его возможностей? Глубина его падения? И где связь между его поступками, то есть реализацией себя и возможностями, потенцией? Иными словами, что считать критерием личности Гейдриха — игру на скрипке или чудовищные зверства?
Век задал современным писателям не один подобный вопрос, не одну сфинксову загадку. Современная литература кишит всевозможными перекрещенцами и людьми, открещивающимися от себя — ради себя более истинных или — чаще более выгодных буржуазному обществу. «Я не Штиллер!» — этим истошным выкриком начинается роман М. Фриша «Штиллер». «Я не то, что вам кажется», утверждают герои западногерманского романиста Гюнтера Грасса. «В жизни каждого человека бывает момент, когда он знает, кто он такой», — решается заявить его австрийский коллега Хаймито фон Додерер.
