Никаких особых причин у меня не было. Могу сказать только одно: когда дело обернулось так, что надо было снять петлю со своей шеи и надеть ее на чужую, я попросту не смог. Не знаю, почему, — я сам себе кажусь дураком после этого, — но я не мог; и теперь не могу. Я с детства привык повиноваться закону собственной природы, и я не могу пойти против него, хотя бы мне угрожали десять виселиц, а не одна.
Она медленно подняла голову и теперь смотрит ему прямо в лицо.
То же самое я сделал бы для кого угодно и для чьей угодно жены.
Джудит. Да. Вы хотите сказать, что не любите меня.
Ричард
Джудит. Что же еще я могла понять… и что может быть хуже для меня?
Сержант стучит в дверь. Этот стук отдается у нее в сердце.
О, еще одну минуту!
Ричард. Тсс!
Сержант поворачивает ключ в замке и отворяет дверь. Конвойные стоят у порога.
Сержант
Ричард. Я готов, сержант. Ну, моя дорогая.
Джудит
Ричард. А если я сделаю это, вы будете молчать? Джудит. Буду.
Ричард. Обещаете?
Джудит. Обещаю…
Ричард
Выходят все трое: Джудит посредине, судорожно всхлипывая, мужчины ее поддерживают с обеих сторон.
Между тем в зале совета все уже приготовлено для военного суда. Это большая комната с высокими стенами; посреди, на почетном месте, стоит кресло под балдахином красновато-коричневого цвета, на котором вытканы золотом корона и королевский вензель G. R.{26} Перед креслом стол, накрытый сукном того же красновато-коричневого цвета; на нем колокольчик, массивная чернильница и письменные принадлежности. Вокруг стола несколько стульев. Дверь находится по правую руку от сидящего в почетном кресле — когда кто-нибудь в нем сидит; сейчас оно пустует. Майор Суиндон, бесцветный блондин лет сорока пяти, по виду судя — добросовестный, исполнительный служака, сидит у стола сбоку, спиной к двери, и пишет. Некоторое время он один в комнате; затем сержант докладывает о прибытии генерала, и по его приниженному тону можно догадаться, что Джонни-джентльмен успел сделать свое пребывание здесь довольно ощутимым.
Сержант. Генерал, сэр.
