Лизель. С вашей женой не уживешься. В доме только и покой, когда ее нет, когда она уезжает на дачу.
Рупрехт
Лизель. Наконец-то. Я давно ждала, что так будет. Теперь он уйдет.
Занавес
Двадцать пять лет спустя. Гостиная на даче, соответственно обставленная: циновка, в центре — три небольших, обтянутых ситцем кресла вокруг низкого стола. Посередине левой стены, между маленьким комодом и крашеным крестьянским шкафом, — камин и дрова в нем. Простая, но хорошего вкуса лампа под потолком.
В левой стене, в глубине, — дверь. Посередине задней стены — дверь, наполовину застекленная и снаружи закрытая ставнями. Посередине правой стены — дверь. Рядом — низенький бар с ликерами. На нем — телефон. У правой стены, ближе к рампе, — три ступеньки, ведущие к двери.
Сумерки. Один за другим громкие раскаты грома и частые вспышки молний, ярко освещающие комнату.
Через несколько мгновений кто-то снаружи с шумом срывает ставни с двери в задней стене и разбивает стекло. Просунувшаяся мужская рука поворачивает торчащий с внутренней стороны ключ. Дверь отворяется.
Рупрехт, теперь пятидесяти пяти лет, похожий на матроса в гражданском платье — куртка, свитер, фуражка с козырьком, круглая подстриженная борода, — вносит в комнату насквозь промокшую молодую беременную крестьянскую женщину и усаживает ее в кресло. Женщина роняет на пол узелок. Рупрехт кладет узелок на стол.
Рупрехт. Теперь вам нечего бояться, будем надеяться, что и схватки поутихнут.
Беременная
Рупрехт. Да, так иногда случается. Была у меня знакомая, так той пришлось ночью ехать в клинику. А когда она доехала в такси до клиники, ребенок уже был у нее на руках.
Беременная. Господи боже, что если бы вы меня не нашли в лесу! Мне был бы конец! И ребенку тоже!
Рупрехт. А ну-ка, снимайте с себя живей мокрые тряпки. Вы же промокли до костей.
Беременная
