Пьесы полностью

Оверду. О tempora, о mores![321] За одно то, чтобы раскрыть это беззаконие, стоило поступиться и своим званием, и почтенным положением. Как здесь обдирают несчастных потребителей! Но я доберусь и до нее, и до ее Мункафа и выведу на чистую воду бездну беззаконий. (Подходит к Урсуле.) Простите, пожалуйста, милейшая. Вы — самое жирное, что есть на ярмарке. Вы масляны, как фонарь полицейского, и сияете, как его сапоги. Скажите, достаточно ли добротен ваш эль и достаточно ли крепко ваше пиво? Способны ли они развязать язык и порадовать душу? Пусть ваш прелестный племянник пойдет и принесет.

Урсула. Это что еще за новый пустомеля?

Мункаф. Господи! Разве вы его не узнали? Это ж Артур из Бредли,[322] который читает проповеди. Славный учитель, достопочтенный Артур из Бредли! Как вы поживаете? Добро пожаловать. Когда мы услышим вас снова? Устраивайтесь поудобнее да поговорите о чем-нибудь таком... Я ведь был одним из ваших почитателей в свое время.

Оверду. Дай мне выпить, паренек, с твоей тетушкой, предметом любви моей; тогда я стану красноречивее. Но дай мне выпить чего-нибудь получше, не то у меня во рту будет горько и слова мои обрушатся на ярмарку.

Урсула. Что же ты не принесешь ему выпить и не предложишь сесть?

Мункаф. Вам чего — эля или пива, мистер Артур?

Оверду. Самого лучшего, что у вас найдется, отрок, самого лучшего; того, что пьет твоя хозяюшка и что сам ты потягиваешь по праздникам.

Урсула. Принеси ему шестипенсовую бутылку эля. Говорят, что у дурака легкая рука.

Оверду. Принеси две, дитя мое. (Усаживается в палатке.) Эль будет для Артура, а пиво для Бредли. Да еще эля для твоей тетушки, паренек!

(В сторону.) Результаты моей затеи превосходят мои ожидания. Я открою, таким образом, множество преступлений, и все-таки меня не узнают. Отлично! Я ведь именно и хотел казаться чем-то вроде дурачка или сумасшедшего.

Нокем. Ну как, моя миленькая, маленькая Урсула? Медведица ты моя! Неужто ты еще жива со своим выводком свиней и хрюкаешь еще на этой Варфоломеевской ярмарке?

Урсула. Небось удастся еще и подрыгать ногами после ярмарки, услышав, как ты будешь выть в телеге, когда тебя повезут на «холмик».

Нокем. На Холборн,[323] ты хотела сказать? Да за что же, за что же, славненькая моя медведица?

Урсула. За кражу пустых кошельков и ручных собачек на ярмарке.

Нокем. Ловко сказано, Урса! Просто ловко сказано!

Оверду(в сторону). Еще одно беззаконие: вор-карманник, а одет, как дворянин — при шпорах и в шляпе с пером! Запомню его приметы!

Урсула. Не ты ли, коновал ты этакий, распустил слух, будто я померла на Тернбул-стрит,[324] опившись пивом и обожравшись потрохами?

Нокем. Нет, чем-то получше, Урса; я говорил: коровьим выменем.

Урсула. Ну, придет час, я еще с тобой расквитаюсь.

Нокем. А как же ты это сделаешь? Отравишь меня, положив мне в пиво ящерицу? Или, может, подсунешь мне паука в трубку с табаком? А? Брось! Я тебя не боюсь: толстяки злыми не бывают! Я даже от твоего тощего Мункафа улизну. Давай-ка выпьем, добрейшая Урса, чтоб разогнать все заботы.

Оверду. Послушай-ка, паренек. Вот тебе на эль, а сдачу возьми себе. Скажи, как честный шинкарь: кто этот хвастливый молодчик — рыцарь большой дороги? А?

Мункаф. Что вы разумеете, мистер Артур?

Оверду. Я разумею, что он носит на большом пальце роговой щиток, как все ему подобные добытчики, любители легкой наживы и чужих кошельков, вот что я разумею, паренек.

Мункаф. Господи боже, сэр! Да ничего подобного! Это мистер Деньел Джордан Нокем, лесничий в Терн-буле; он торгует лошадьми.

Оверду. Однако твоя милейшая хозяйка все-таки называла его вором-карманником.

Мункаф. Это не удивительно, сэр. Она вам наговорит чего хотите за один час, только уши развесьте. Для нее это просто развлечение. Мало ли что втемяшится в ее сальную башку? Она от этого только жиреет.

Оверду(в сторону). Вот! Я мог обмануться и оказался бы в дураках, если бы не проявил предусмотрительности.

Нокем. Ах ты, бедная Урса! Трудное времечко для тебя!

Урсула. Чтоб тебе повеситься, продажная тварь!

Нокем. Ну, полно, Урса! Что это на тебя хандра напала? Или ветры в животе?

Урсула. Ветры в животе! Экое сказал! Брось зубы скалить и хорохориться, Джордан. Давно ли тебя пороли? Будь ты хоть самым первым крикуном и пустомелей и дерись из-за каждого урыльника, — меня ты не запугаешь ни своим задранным носом, ни клыками. Ладно! Хватит! Кто не сыт, тот сердит. Иди-ка закуси свиной головой: это заткнет тебе рот и набьет живот.