На разных широтах планеты Новый год входит в дома, где раньше, где позже. Тут уже подняли бокалы с заздравными тостами, там торопливо завершают последние приготовления, а где-то еще делают последние праздничные закупки. И всюду свои мечты, надежды, загады на будущее…
Разноязычная перекличка радиостанций мира.
Вразнобой бьют часы, колокола, куранты: семь, девять, а еще восточнее — одиннадцать.
И над всей землей на множестве наречий — голоса телефонисток, мелодичные, грассирующие, гортанные, напевные. Они вызывают столицы стран и маленькие деревушки, ищут и находят друг друга многомиллионные города и поселки, затерянные в сибирской тайге, американской саванне, азиатских джунглях, сплетаются, спорят, звучат в унисон отрывистые фразы — поздравительные, радостные, вопросительные…
Из хаоса голосов наконец выделяется и становится отчетливо слышным только один, резкий, требовательный: — Москва? Москва, старшая? Я — Днепровск. Почему так плохо даете Тюмень? Семь ярлыков у меня! Семь! (Смягчаясь). И я поздравляю. Чтобы все сбывалось! Смотри же — продвинь. (Уже отвечая кому-то). Да, слушаю, я — Днепровск…
Голос пропадает, и на открытой, затемненной до сих пор сцене зажигается свет.
Праздничная лирическая музыка. Потом она под сурдинку будет звучать в квартире Серафимы Николаевны.
Метель. Десятки, сотни светящихся праздничных окон. Одни уходят в бескрайнюю перспективу, другие обступают со всех сторон одно, крупно выделенное окно, в котором видна празднично убранная елка.
«Четвертая» стена комнаты с этим большим, ярко горящим окном быстро поднимается вверх.
<p><strong>ДИАЛОГ ПЕРВЫЙ</strong></p>Выдвинутая вперед и слегка наклоненная к зрительному залу сценическая площадка. Высветленная часть комнаты с тем же большим окном. На его фоне елочка с гирляндой электрических разноцветных лампочек, — они зажгутся только в третьем диалоге. Низкий торшер, треугольный журнальный столик с цветочником, два приземистых кресла-«скорлупки». Телефон на длинном шнуре. Где-то угадывается звучащий радиоприемник.
На одной стене — гравюра (лесной пейзаж под ветром) и свисающий побег плюща в подвесном цветочнике. Две-три книжные полки. На другой стене — в рамке большой фотографический портрет человека средних лет в солдатской фронтовой гимнастерке с орденами и медалями на груди, явное увеличение с любительской карточки. И броская цветная фотография Женьки. Рослый, привлекательный смеющийся парень в ярком спортивном свитере с лыжными палками в руке.
В комнату порывисто входит красивая, стройная женщина. Ей сорок семь — сорок восемь лет, но выглядит она сейчас много моложе. Это С е р а ф и м а Н и к о л а е в н а. Она в своем самом нарядном костюме, в модных туфлях. Свежая парикмахерская укладка волос.
С е р а ф и м а (облегченно вздохнув). Уф, наконец-то Женька собрался и побежал. Бог мой, сколько можно драить штиблеты, вывязывать галстук и утюжить щеткой чуб?! (Немного смутившись). Какая же ты, однако, злюка, Серафима! И как тебе не терпелось скорее остаться одной… Мальчик впервые помчался встречать новый год в кафе «Клятва Гиппократа» со своей избранницей — прекрасной юной гиппократкой. Все у твоего сына впервые! Счастливый возраст. Теперь — звонить! (Стремительно направляется к телефону, несколько раз набирает номер).
Слышны гудки «занято».
Этот чертов аэродром! Когда только там бывает свободно? (Отыскивает в записной книжечке другой номер, набирает его).
Гудки «занято».
И в справочную междугородней не пробиться. Всем сегодня непременно нужно куда-то звонить! (Повторяет свои попытки).
Гудки «занято».
