Ворота — выше забора. Они — двойные во всю их высоту. Простые, деревянные. Но что-то готическое в них. Что-то безысходное.
Только тут смолкают мерные удары в рельс.
Ворота распахиваются к нам.
А мы отступаем.
И видна теперь долгая прямая «линейка» — дорога, ведущая сквозь ворота. Ничем не обсажена, голая, меж бараков.
На ней — три тысячи спин! Три тысячи спин по пять в шеренгу! В одинаковых чёрных курточках (ещё тепло) с крупными белыми лоскутами, пришитыми меж лопаток неаккуратно, неровно — номера! номера! номера!
Мы плывём
над колонной, как над таблицей логарифмов.
Крупно.
= Артистическая рука с кисточкой. и одна такая спина. Кисточка кончает выписывать номер: Ы–448.
Человек поворачивается. Он выше окружающих, даже долговяз. Лицо худое. Пока тот же номер ему выписывают над козырьком шутовского картузика, он говорит:
За его спиной торопливое движение.
Голос:
Ы–448 из-под кисти бросается догонять.
= Разведя полы своих чёрных курточек, пятёрки арестантов отделяются от колонны и проходят раздельно на обыск.
Пять надзирателей с голубыми погонами и голубыми околышами фуражек стоят прочно, расставив ноги, и в обнимку принимают и обхлопывают заключённых.
Пройдя обыск, заключённые добегают к воротам и снова выстраиваются по пять.
За воротами снова счёт:
Названная пятёрка отделяется от задней колонны и переходит в переднюю. А там — ещё один пересчёт.
= Кругом — оцепление автоматчиков. Автоматы наизготове. Угрожающие нахмуренные конвоиры.
= В строю — Гедговд. Он что-то заметил в стороне, просиял, тормошит соседей:
С ним рядом Р–863, тонконосый Гавронский, и бригадир Т–5, могучий парень, широколицый, курносый. Он поворачивается туда же:
Они видят:
= в косом радостном свете восхода стоят два потрёпанных ЗИСа с пустыми кузовами, передняя часть которых отгорожена железной решёткой. За решётками сидят на крышах кабин по конвоиру. Автоматы их до времени безпечно лежат на коленях, но уже и сейчас направлены дулами в кузова. Внизу, прислонясь к борту одного из ЗИСов, ждут в бравых позах остальные конвоиры. Они как будто застыли, фотографируясь. Станковый пулемёт выставлен у их ног. Но где же их офицер?.. В кабине на командирском месте сидит и высунулась сквозь окошко дверцы — большая овчарка. Умная злая морда. Оскаленные зубы. Смотрит на нас,
= на колонну заключённых. Длинный Гедговд в строю поднимает длинные пальцы:
= Опять тот же живописный неподвижный снимок — конвоиры залиты утренним солнцем. и собака не поведёт головой.
= Бригадир Т–5 усмехается:
Они трое, рядом. Гавронский впился в увиденное. Его лицо опалено шляхетским гневом.
Аккорды 12-го этюда Шопена доносятся как ветерок.
Он шепчет:
= Конвоиры, ЗИС, собака высунулась. Никакого движения. Фотография!
Траурные ритмы. Тихо, но настойчиво.
= Долгая колонна заключённых, руки за спину, головы опустив, тянется уныло, как на похоронах. В двадцати шагах от неё слева и справа — автоматчики, колонной по одному, вразрядку.
Мы поднимаемся.
Колонна и автоматчики видны нам сверху. Длинные чёрные тени от невысокого солнца.
И не одна эта колонна, а много их, расходящихся степными дорогами от главных ворот.
И весь лагерь сверху — прямоугольник, обнесенный забором и вышками. Внутри ещё заборы и зоны, бараки, линейки и ни деревца.
Мы опускаемся
к одной из выходящих колонн, к другим воротам.
Эта колонна — женщины… С такими же номерами на груди, на спине, на шапке, на юбке. В таких же платьях и телогрейках, забрызганных глиной, штукатуркой.
Весь кадр брызгами разлетается.
= Это — брызги щебня от камня,
= от молота, опускаемого чёрной рукой заключённого, дробящего камень на щебень. Однообразно он поднимает и опускает молот.
Стук многих молотков по камню.
= Целая бригада заключённых сидит на земле, на камнях — и бьёт камень на щебень, камень на щебень.
Нетрудно как будто, а говорить не хочется. Нетрудно как будто, а работа каторжная.
И так же вручную другие зэки относят набитый щебень носилками.
Медленно относят. Еле покачиваются спины их с латками-номерами.
Они взносят носилки на помост
и высыпают щебень в пасть бетономешалки.
Гудит бетономешалка.
И следующие туда же.
И следующие.
