= В маленькой голой комнатке с обрешеченным окном сидит за голым столом надзиратель, читавший приговор. К столу подходит Возгряков и кладёт перед надзирателем маленькую мятую бумажку:
— Вот, гражданин начальник, списочек: у кого ножи есть. Трое их. Потом вот этот завтра на развод понесёт письмо, чтоб на объекте через вольного передать. На живот положит, под нижней рубашкой ищите. А ещё один — у него я подметил бумагу в зелёную клетку, на какой было написано воззвание. Надо завтра изъять — не та ли самая бумага?
Надзиратель просмотрел списочек:
— Здорово. Этого гада с зелёной бумагой надо размотать. А ножи большие?
— Не, вот такие, сало резать.
— Ну, всё равно посадим. Деловой ты у меня старший барака, Возгряков. С тобой можно работать. Кем ты был до ареста, а?
Подслеповатый Возгряков усмехается, отворачивается от надзирателя в нашу сторону. Глубоко вздыхает. По ничтожному лицу его с постоянно слезящимся больным глазом проходит отблеск величия.
— Я был…
Садится на скамью как равный.
…страшно сказать, какой большой человек!
Крупно.
= Его лицо, искажённое многими годами лагеря, меж губ сильно прореженные зубы.
…Я в ГПУ был, по нынешнему счёту, — полковник. Меня Менжинский знал, меня Петерс любил… Сюда меня Ягода за собой потащил. и вот гноят шестнадцать лет… Не верит мне Лаврентий Павлович… Не верит!..
Шторка.
= Кабинет попросторнее. Обставлен хорошо. У окна (свободного от решётки) — вазон с раскидистой агавой. За письменным столом в свете настольной лампы — старший лейтенант. Близко к нам — спина сидящего заключённого. Он говорит с грузинским акцентом:
— А Федотов на днях прямо призывал к сапративлению! Кричал: девчёнок рядом засуживают — зачем терпим?
Видим говорящего спереди, узнаём, что он был близ Федотова в бараке. Сидит независимо, свободно жестикулирует. Он высок, строен и щёголь: подстрижены височки, выхолены брови.
…И ваабще настроение Федотова — крайне антисоветское.
Голос:
— А Мантрова?
— Мантров — хитрый, никогда не говорит. А Федотов — открыто.
Тот же голос:
— Ну, например. Ну, ещё конкретное высказывание Федотова.
— Ну, пажалуста, канкретно. Говорит: если власть тридцать пять лет на месте сидит, так мы против неё — не контрреволюционеры, а — революционеры.
= Старший лейтенант за столом. Очень заинтересован:
— Но конкретно, он советскую власть называет? Ведь мы сейчас должны протокол написать, Абдушидзе!
— Ну, может советскую власть прямо не называл, но МВД — какая власть? Зачем мне врать, гражданин старший лейтенант? Я не за деньги вам работаю, па сачувствию.
— И ещё — за досрочку, Абдушидзе. За досрочное освобождение.
Быстрое затемнение.
______________И опять так же: тук-тук. Тук-тук.
Резкий нетерпеливый ответ:
— Да! Войдите!
= Комната, подобная предыдущей. Но офицер — не за письменным столом, а стоит у окна, к нам спиной, в накинутой на плечи шинели. Он повернул голову через плечо к нам. Картинная нервная поза. Он вообще картинно выполняет воинские обязанности. Отрывисто:
— Ну, что пришёл? Почему так поздно?
Мы ещё не видим вошедшего,
только слышим его задыхающийся шёпот:
— Гражданин начальник режима! Готовится большой побег человек на двенадцать!
Начальник режима рванулся и с места бегом, развевая наброшенной шинелью, —
