Пьесы и сценарии полностью

НЕРЖИН (шёпотом): Что не спишь?.. Хочется назад, в университет? доучиваться?

ДОРОНИН: Нет! История — до того повторяется, что не хочется её и знать. Кто кого схапает, тот того и лопает. Нет ни истины, ни заблуждения, ни развития…

В безжизненном освещении растравно подёргивается неверие на его губах.

НЕРЖИН: Хочу тебя предупредить, Ростислав, в чём я сам убеждаюсь, после ошибок. Как бы ни были остроумны и безпощадны системы скептицизма или там агностицизма, пессимизма — они по самой сути своей обречены на безволие. Ведь люди не могут остановиться, отказаться от систем, что-то утверждающих, куда-то призывающих…

ДОРОНИН: Хотя бы в болото? лишь бы переться? Ну, кончил бы я университет или даже аспирантуру, кусок идиота. Ну, стал бы учёным, допустим даже непродажным. Ну, написал бы пухлый том — и кто это будет читать? Сам же ты мне приводил: «То, что с трудом великим измыслили знатоки, раскрывается другими, ещё большими знатоками, как призрачное». А?

НЕРЖИН: Да, сомневаться можно и нужно. Но нужно что-нибудь и полюбить.

ДОРОНИН (хриплым шёпотом): Да, да, любить! Но не теорию, а де — вуш — ку! (Хватает Нержина за локоть.) А чего лишили нас, скажи! Права ходить на политучёбу? Подписываться на заём? Единственное, в чём Пахан мог нам навредить, — это лишить нас женщин! и он это сделал. Меня — на двадцать пять лет.

НЕРЖИН (пытаясь оборонить мысль, но самого схватила своя горячая волна): Выбрось эту мысль! переключайся в другие сферы.

ДОРОНИН: Нет, девушку каждому надо! и чтоб она в руках у тебя…

НЕРЖИН (в таком же томлении): Да, конечно!.. А — ты…? А — у тебя?

ДОРОНИН (обнимая, сжимая подушку): Да! Есть!.. Почти! Будет!

— Да кто же?

— Тс — с — с… Клара…

— Клара? Дочь прокурора?!

Невысокая маленькая комната на даче Сталина в Кунцево.

Две-три минуты без единого звука. Уже старый и пригорбленный Сталин, в домашней одежде, едва бредёт вдоль книжных полок с изданиями советского времени, воткнутыми и брошюрами. То коснётся чего рукой, то отдёрнет, даже с ненавистью. Не выбрал себе книгу.

МГБ. Кабинет министра Абакумова.

Велик — и с пустой просторной серединой. Высокий лепной потолок. Большой мраморный камин, обширное пристенное зеркало. Высокие неоткрываемые окна. На стене — пятиметровой высоты портрет Сталина в полный рост от сапог до маршальского картуза, в блеске множества орденов, советских и иностранных. и ещё — квадратный портрет Берии. Сам генеральный комиссар АБАКУМОВ победно попирает локтями свой крупный письменный стол и грозно смотрит на входящих в дальнюю от него дверь — робкой цепочкой, в спину друг другу — худощавого старика, заместителя министра СЕЛИВАНОВСКОГО. За ним — тяжёлого, мордатого ОСКОЛУПОВА, начальника Отдела Специальной Техники. За ним — ЯКОНОВА. Так и идут — не сходя со средней полоски ковра, гуськом. Так — дошли. и Селивановский, здесь часто допущенный, — сел в кресло, по кивку министра. Теперь впереди оказался Осколупов. Одубелое лицо, шея распирает воротник кителя, подбородок отвисает, лицо послушного исполнителя. Прищурясь поверх его плеча на Яконова,

АБАКУМОВ: Ты — кто?

ОСКОЛУПОВ (удручённый, что его не узнали): Я?

ЯКОНОВ: Я?

Он выдвинулся чуть вбок; сколько мог, подтянул свой вызывающе мягкий живот — и гасил, не давал выразиться никакой собственной мысли в больших синих глазах.

АБАКУМОВ (подтвердительно просопел): Ты, ты, объект Марфино — твой, значит? Ладно, садитесь… В общем, так… Вы мне с секретной телефонией — голову морочите сколько? Два года? А по плану вам было пятнадцать месяцев? Когда будут готовы два аппарата?.. Не врать! Вранья не люблю!

ОСКОЛУПОВ (восторженно, в глаза министра): Товарищ министр! Товарищ генерал-полковник! Разрешите вас заверить, что личный состав Отдела не пожалеет усилий…

АБАКУМОВ: Что мы? на собрании, что ли? Я говорю — к числу какому?

ЯКОНОВ (негромким голосом и тоном подчёркивая, что говорит не как администратор, а как специалист): Товарищ министр! При полосе частот до двух тысяч четырёхсот герц, при среднем уровне передачи ноль целых девять десятых непера…

АБАКУМОВ: Херц, херц, ноль целых, херц десятых… На хрена мне твои ноль целых? Ты мне — аппарата дай — два! целых! Когда? А?

СЕЛИВАНОВСКИЙ: Разрешите узнать, что вы имеете в виду, Виктор Семёнович. Двусторонние переговоры — ещё без абсолютной шифрации?..

АБАКУМОВ: Ты что из меня дурочку строишь? Как это без шифрации?

Он поднял над столом сжатый кулак, с булыгу, — но растворяется высокая дверь и без стука входит генерал РЮМИН — низенький, кругленький херувимчик. Идёт беззвучно. Невинно окидывает глазами сидящих, здоровается за руку с Селивановским (тот привстал) и, склонив головку, промурлыкивает: