Пьесы и сценарии полностью

РУБИН (авторитетно): Да, пожалуй. Важно, что ваш голос с основным тоном 160 герц и должен проходить хуже. А ну, теперь читайте сперва громче, потом тише: «Жирные сазаны ушли под палубу»… Так… так… теперь: «Вспомнил, спрыгнул, победил»… так… так. (Сняв наушники.) Тенденция к улучшению, несомненно, есть. Гласные звуки проходят хорошо. Несколько хуже с глухими зубными. и вовсе не идёт столь характерное для славянских языков сочетание «всп», над чем и надо работать.

Хор обрадованных голосов: лучше! стало лучше!

БОБЫНИН (от осциллограммы, густым басом, насмешливо): Глупости. Лапоть вправо, лапоть влево. Не наугад щупать надо, а менять метод.

Яконов — в неуверенности, даже робости.

БУЛАТОВ (громко): Надо согласовать с шифровальщиками и перестроить на 32 импульса!

Чёрная стрелка больших электрических часов на стене перепрыгнула на половину одиннадцатого.

За шкафами, не на виду у начальства, Хоробров подошёл к Потапову. Приклонился к его столу и тихо:

— Андреич. Смываться пора. Суббота.

Потапов, отпустив новичка, чем-то не делом занят: клеит красный портсигар из пластмассы. Примеряет к нему розовую защёлку:

— Как, Терентьич, подходит? по цвету?

Поверх очков в простой металлической оправе, как смотрят бабушки:

— Зачем раздражать дракона? Читайте передовицы «Правды»: время работает на наш передовой строй. Вот Антон уйдёт — и мы тот-час — же испаримся.

Хоробров положил свою секретную папку Потапову на стол и, из-за шкафа, медленно направился к выходу. Вольный дежурный заметил, окликнул:

— Илья Терентьич! А почему не послушаете вы? Вообще — куда вы направились?

ХОРОБРОВ (обернувшись, искажённо улыбаясь): Я хотел бы избежать говорить об этом вслух. Но если вы настаиваете — извольте. В данный момент я иду в уборную, то бишь в сортир. Если там обойдётся всё благополучно — проследую в камеру и лягу спать.

В наступившей трусливой тишине Бобынин гулко расхохотался.

ДЕЖУРНЫЙ (Хороброву): То есть, как это — спать? Все люди работают — а вы спать?

ХОРОБРОВ (твёрдые морщины у губ): Да, так просто — спать! Я по конституции свои двенадцать часов отработал — и хватит.

Распахнулась дверь. Дежурный по институту:

— Антон Николаич! Вас — срочно к городскому телефону!

Яконов — плавно, но и поспешно, вышел, перед Хоробровом.

В кабинете Яконова.

С трубкой, стоя у стола:

ЯКОНОВ: В министерство, к вам? Как? к самому министру? Тотчас выезжаю.

На столе, не садясь, успевает написать на листе цветным карандашом, крупным почерком:

«Списать: Нержина. и Хороброва».

Шарашка. Полукруглая комната-камера.

Радиально стоят двухэтажные, наваренные, железные койки. Освещена ночной синей лампочкой над широкой арочной входной дверью. Перекличка голосов в полутьме.

— Я в эту синюю лампочку когда-нибудь сапогом запузырю, чтоб не раздражала. Всю ночь на глаза давит.

— Синий свет?

— А что? У него длина волны короткая, а кванты большие. Кванты по глазам бьют.

— Светит он мягко, и мне лично напоминает синюю лампадку, которую в детстве зажигала на ночь мама.

— Мама! — в голубых погонах! Вот вам, пожалуйста, разве можно людям дать подлинную демократию? Я заметил: в любой камере по любому мельчайшему вопросу — о мытье мисок, о подметании пола — вспыхивают оттенки всех противоположных мнений. Свобода погубила бы людей. Только дубина, увы, может указать им истину.

— А что, лампадке здесь было бы под стать. Ведь это — бывший алтарь.

— Не алтарь, а купол алтаря. Тут перекрытие междуэтажное добавили.

— Дмитрий Александрыч! Что вы делаете? В декабре окно открываете! Пора это кончать.

— Господа! Кислород как раз и делает зэка безсмертным. В комнате двадцать четыре человека, на дворе — ни мороза, ни ветра. Я открываю на Эренбурга.

— и даже на полтора! На верхних койках духотища!

— Эренбурга вы как считаете — по ширине?

— Нет, господа, по длине, очень хорошо упирается в раму.

— С ума сойти, где мой лагерный бушлат?

— Всех этих кислородников я послал бы на Оймякон, на общие. При шестидесяти градусах ниже нуля они бы отработали двенадцать часиков — в козлятник бы приползли, только бы тепло!

— В принципе я не против кислорода, но почему кислород всегда холодный? Я — за подогретый кислород.

— …Что за чёрт? Почему в комнате темно? Почему так рано гасят белый свет?

— Валентуля, вы фраер! Вы бродили б ещё до часу! Какой вам свет в двенадцать?

— Опять накурили? Фу, гадость… Э-э, и чайник холодный.

— Да-а… Стелет она мне на полу, а себе тут же, на кровати. Ну, сочная баба, ну такая сочная…

— Друзья, я вас прошу — о чём-нибудь другом, только не про баб. На шарашке с нашей мясной пищей — это социально опасный разговор.

— Вообще, орлы, кончайте! Отбой был.

— Не то что отбой — по-моему, уже гимн слышно откуда-то.

— Спать захочешь — уснёшь небось.

— Никакого чувства юмора: пять минут сплошь дуют гимн. Все кишки вылезают: когда он кончится? Неужели нельзя было ограничиться одной строфой?