— Так вот, шесть или семь лет назад, — спокойно начал Родин, — я встретил девушку. Она мне так тогда понравилась, до того она была хороша, что я почти сразу в неё влюбился. В это создание просто невозможно было не влюбится! Ей было двадцать. У матери тогда состояние стабилизировалось; врачам при помощи лекарств удалось стабилизировать его…
— А как звали девушку? — поинтересовался я.
— Валерия, — ответил Родин с видимой злобой на лице.
Я не понял приступа злости. Родин продолжал:
— Не буду расписывать начало наших отношений, а перейду сразу к делу. Лера, вскоре забеременела от меня и мы, недолго думая, решили расписаться. Мать была от этой новости на седьмом небе от счастья: очень часто представляла себе, что когда окончательно поправится, будет играть с моим малышом, своим внуком. Так и произошло. Лера родила здоровую девочку — мы назвали её Анастасией. Мать будто бы заново родилась, увидев свою прелестную внучку.
Я заметил, что Родин ломает свои воспаленные руки.
— Ну что уж греха таить, я с отцом своим отношения поддерживал в то время и естественно решил, что он должен увидеть свою внучку. Во всё, что я расскажу дальше весьма сложно поверить, но это чистая правда. Я уже упомянул о сыночке этой Жанны. С моим отцом они детей так и не нажили, поскольку она сделала неудачный аборт, после которого стала недетородной. Так вот. Сыночек её весьма подрос и возмужал. Мы стали очень часто к ним наведываться, ездили с ними вместе по выходным в деревню (у отца там дом), вообще всё было хорошо. Я в тот момент был счастлив несказанно. Мне казалось, что жизнь налаживается и всё худшее позади. Мать моя уверенно шла на поправку, болезнь немного отступила: она даже ходила гулять и с радостью и задором занималась с моей Настенькой. Но когда Настеньке исполнилось пять лет, произошло событие, которое и представить себе невозможно. Моя любимая жена Лера, заявляет мне, что уходит от меня к другому!
— Да как же это! — с видом потрясённого человека протянул Иван Тимофеевич. — Это не может быть!
— Может, ещё как может. И как вы думаете, к кому она решила уйти, на кого меня променять — на этого самого Серёжечку, сыночка этой стервы Жанны. Ему тогда двадцать шесть лет было. Этому уже год прошёл.
— Дима, да как же это может быть?! Я ушам своим не верю! Чёрт меня дери! — моему возмущению не было предела.
— Хватит тебе чертыхаться, Герман, — дернул меня за рукав Иван Тимофеевич. — И что же дальше было?
— А ничего. Она собрала свои вещички и переехала к нему; он жил в одной квартире с отцом моим и Жанной. Переехала, потом подала на развод, и суд решил, что ребенку с ней, с этой шлюхой будет лучше. Она заявила, что я никудышный отец, мужчина-неудачник, который постоянно перебивается случайными заработками, имеющий на руках больную мать и, при таких стесненных обстоятельствах, неспособный воспитывать ребенка. Суд был, как впрочем и всегда в России, на стороне матери! Вот так. Вы можете себе это представить или нет?
Ответа ни от кого не последовало. Родин продолжил:
— После суда, почти через неделю, у моей матери внезапно ухудшилось самочувствие, начался тот самый злополучный рецидив, от которого она уже, скорее всего, не поправится! Ее страшная болезнь вернулась и ударила по ней с удвоенной силой. Они — эти сволочи, убили её, будь они все прокляты! — Родин кричал как умалишенный, — пусть только вернут мне мою дочь! Вернут мне до-о-очь!
— Дима, Дима, тише, прошу тебя упокойся, — бросился я к Родину. Он оттолкнул меня и ещё громче прокричал, — я после этого готов хоть кому, даже самому дьяволу продать душу, взамен на то, чтобы всё вернуть назад! Она уже год живёт с этим прохвостом и за целый год не дала мне встретиться с моей дочерью ни единого раза, потаскуха! — Родин опустил свою разгоряченную голову на стол, и замолчал. Было слышно, как бьётся его сердце.
— Герман, — шёпотом сказал Иван Тимофеевич, — пусть он успокоится. Ничего не говори.
Вместе с возбужденным, бурным и трагичным рассказом Дмитрия Родина закончилась и буря, так неистово бушевавшая несколько часов подряд, не переставая. Я сидел на диване, поражённый, и смотрел на не шевелящуюся фигуру Родина, который будто бы застыл в том положении, которое принял тотчас после своей ужасающей исповеди. Иван Тимофеевич молчал и, не отрываясь, смотрел куда-то в пустоту — его глаза были полны скорби. Он впал в свою тайную задумчивость. За окном треснувшее небо роняло последние лучи заходящего солнца, которые отражались в оконных стёклах соседнего многоэтажного дома. Словом, всё вокруг затихло. Часы, висевшие на стене, уже не так пронзительно стучали: казалось, что они вдруг стали намного тише идти и не так сильно действовали мне на нервы, колыхая своим старым маятником.
Мысли в моей голове плыли мягким, непрерывным потоком.
— Иван Тимофеевич, мне надо с вами поговорить, да и вам со мной, я чувствую, тоже, — шептал я. — Давайте уложим Диму в мою комнату, а сами поговорим на кухне. Со мной что-то неладное происходит. Я не могу этого объяснить. Пойдёмте, прошу вас.
