Перед моими глазами все поплыло. Лица сидевших за столом Ивана Тимофеевича и Родина начали смазываться и течь, как акварелью нарисованная картина, которую решили полить водой. Одновременно с этим, левое веко, нервно сокращаясь, вызывало у меня внутренние, никому не слышные приступы бешенства. Странное смещение чувств. Иван Тимофеевич нервно стучал пальцами по столу. Это «трам-пам-пам» доводило меня до состояния разъяренности, каждый удар по столу пальцем отражался в моём мозгу, словно молот барабана, стучавший по натянутой коже, норовя раскроить мой череп на множество осколков. Внезапно стук пальцами прекратился, и все вокруг объяла мертвецкая тишина. Только я представил себе деревянный ящик, как у меня перед глазами встала живая картина. Будто кухня превратилась в гроб, в котором справа лежит Родин, слева — Иван Тимофеевич, а я — посередине. Стук пальцев по столу, издаваемый Иваном Тимофеевичем, представлялся мне не чем иным, как стуком земляных комков о крышку гроба, которой только что опустили в могилу и начали закапывать могильщики. А заунывный вой неутомимого пса чудесным образом обратился в отходную песнь. Устрашающая картина в следующую секунду сменилась полной, беспроглядной темнотой, после чего я обмяк и рухнул с табурета на пол, как мешок с костями. Всё происходившее далее стёрлось из моей памяти…
Я окончательно пришёл в себя лёжа на своей кровати. Не составляет никакого труда догадаться, что меня перенесли в мою комнату Родин и Иван Тимофеевич. Такого глубокого обморока со мной никогда ещё не случалось. Руки мои были сложены на груди, как у покойника. Думаю, что и взгляд мой был не совсем живой и ясный. На небольшом столике около моей кровати лежала вата, и стоял флакончик с надписью «нашатырный спирт». Прямо перед кроватью, над моими ногами, висели небольшие кварцевые часы, которые показывали 11:30. «Ничего не понимаю, — подумал я. — Помню, как всё вокруг провалилось, но хоть убей, не помню, как они несли меня по длинному коридору в спальню…»
Свет уличного фонаря, преломляясь через штору, создавал загадочные узоры на жёлтом потолке. Боясь пошевелить головой, я лежал, совершенно не двигаясь, тупо отсчитывая шёпотом секунды: «58, 59, 60, 1, 2… 19, 20… Надо позвать Ивана Тимофеевича. А если его позвать, то… 48, 49… То с ним придет и Родин! Совершенно не могу теперь видеть его лица. 58, 59… А позвать старика все же надо, Бог с ним, с Родиным».
— Иван Тимофеевич, — крикнул я. В голове что-то зазвенело и лопнуло. — Иван Тимофе — е — вич, — повторил я.
В коридоре послышались глухие шаги — они быстро приближались. Не прошло и пяти секунд, как дверь моей комнаты отварилась, и на пороге показался старик с перепуганными глазами и опухшее лицо Родина, на котором вообще невозможно было разглядеть каких либо эмоций. Родин сел на корточки, облокотившись на стену, и подпер свою израненную голову обеими руками, а Иван Тимофеевич — на угол моей кровати, схватив при этом своей рукой меня чуть выше щиколотки.
— Как ты, Герман? — держа меня за ногу, с трепетом в голосе спросил Иван Тимофеевич.
— Ничего. Голова немного болит, — ответил я. — Я плохо помню, что со мной произошло.
— Я сам не понимаю, что случилось. Сидел — сидел, а потом вдруг начал валится в сторону… Хорошо, я вовремя это заметил, а то бы ты мог голову разбить о кафельный пол на кухне, не поймай я тебя. Ты, наверное, переутомился, да ещё ударился в кафе головой… Словом, здесь всё сразу, — переживал старик. — Я уж скорую помощь хотел вызывать, но Дима меня отговорил.
— Хорошо, что не вызвали, — выдохнул я и посмотрел на Родина, сидящего с опущенной головой возле стены. — Еще врачей ко всему прочему не хватало!
— Это точно, — улыбнулся старик. — Ты ничего не хочешь? Может, чаю?
— Нет, чаю я уже напился сегодня до тошноты, — сострил я и добавил, — если только стакан воды.
— Дима, — обратился Иван Тимофеевич к Родину, — ты не мог бы принести из кухни стакан воды. Из кувшина налей…
— Я понял, — буркнул Родин и растворился в дверном проёме.
«Пока он ушел, — соображал я, — надо воспользоваться моментом и всё выяснить». Я шёпотом спросил у старика:
— Вы ничего ему не сказали про Катю?
— Упаси Бог, — зашипел старик. — Ты меня за кого принимаешь?
— Какой же все это бред! — сетовал я. — Как же это так могло получиться? Черт бы вас всех побрал. Так вас и так! В Бога душу мать!
— Всё, хватит, успокойся. Я тебя очень прошу. Мне второго обморока не вынести, — настойчиво сказал старик.
Вошёл Родин со стаканом воды.
— Вот, возьми, — сказал он.
Я приподнялся, взял стакан, отпил один маленький глоток и, не выдержав, сказал:
— Это правда?
— Что, правда? — не понял Родин.
— Герман, — строго сказал Иван Тимофеевич, — не надо, я тебя прошу! Слышишь ты меня или нет?
— В чем дело? — недоумевал Родин и крутил головой в разные стороны, смотря то на меня, то Ивана Тимофеевича.
— Правда? Я тебя спрашиваю! — ещё громче спросил я.
— Герман! — крикнул старик. На этот раз я услышал его.
