Вдруг то, что вышло из Германа, увидело, как его глаза внезапно открылись, просияли, взгляд стал осмысленным и строгим, а губы проговорили четко с расстановкой:
— Я убил человека. Я убил человека! (Потом еще громче и еще четче). Я у-бил че-ло-ве-ка!
— Это я тебя сейчас убью, если ты немедленно не очнешься! Мы уже приехали! Вставай, молодой человек! Натрескаются коньяка и до обеда проспаться не могут! Э-эх! Молодежь! Вся спилась уже!
Я медленно открыл глаза и сквозь сонную пелену увидел ту самую пышную проводницу, которой отдавил ногу. Ее и так некрасивое лицо стало еще некрасивее от гнева. Даже уши ее были красные. Изо рта у нее пахло дурно, так, что я даже немного сморщился.
— Ну, вот проснулся, а теперь вставай. Мы уже приехали. Все уже выходить начинают, — сказала она и вышла из купе.
Протерев заспанные глаза, ощутив на себе духоту вагона и испепеляющие солнечные лучи, проникавшие через окно купе, я в ту же секунду осознал все, что со мною произошло. Собрав все воедино, получалось так, что это была злая шутка. Мне на ум пришли слова Константина Константиновича: «Совершенно не нужно умирать, чтобы побывать в аду». Это как раз то, о чем мы с тобой говорили, Герман. Они имеют в виду, что ад может быть и на земле. Так-то! Не один я так считаю…» Вспомнив эти слова, мне стало поистине страшно. Страх мой был не похож на тот, что мне приходилось испытывать когда-либо ранее. Это было нечто другое, совершенно не поддающееся описанию. Чувство того, что я прикоснулся к абсолютному злу, вселяло в меня леденящий ужас, ужас, которому нет человеческого объяснения. Тот, кто однажды ощутит его, уже не забудет вовеки. Он необъясним, как необъяснимо появление Вселенной, он просто прокрадывается к вам в душу, и вы уже не можете от него избавиться. Невыразимую тоску, и тяжелейшее, угнетающее душу состояние — вот что я чувствовал в тот момент. Будто бы весь свет души моей превратился во мрак непреходящей ночи, весь жизненный сок, которым пропитано моё тело, превратился в отравляющее зелье, вся кровь в моих жилах почернела и загустела, как смола, и пред моими глазами предстал ад, который тянул меня в свою огненную пасть. Вообще сплетение чувств было весьма странным. Наряду с ужасом присутствовало и чувство необычайной пустоты вокруг и опустошенности внутри. Будто весь мир исчез и, его больше нет. Он показался мне настолько эфемерным и условно-абстрактным, что в реальность его я просто отказывался верить. Где реальность? А где она заканчивается? И существует ли она вообще, или же это только картинка? А там, где она заканчивается, что начинается? Может, другая реальность? Но если та другая ничем не отличается от первой, то как понять, что ты очутился в другой? Как этому «человеку» удалось провести меня по другой стороне реальности так, что я этого и не заметил? Кто он, и кончилась ли его игра со мной или же я, проснувшись, начинаю новую?
Такие вопросы я задавал себе, сидя на сиденье в купе, мертвея от ужаса. Чувство того, что зло, которое не объяснить человеческими словами, присутствует рядом, не покидало меня. Всеми фибрами души я ощущал его вблизи себя. Мне хотелось бежать от него, но понимая, что бежать некуда, что оно во мне, во всех людях и вещах, в деревьях и воде, в камнях, в пространстве и времени, в веках и тысячелетиях, я, собрав волю в кулак, схватив свой чемодан, вышел из купе навстречу неизвестному. Единственная мысль, которая ободряла меня — это то, что если я осознал все, произошедшее со мной, следовательно, я вернулся туда, откуда начал и вполне возможно, что это уже не игра со злом. Выведя данное умозаключение, я еще более приободрился. Оставалось еще множество не решенных вопросов…
По вагону медленно шли разморенные, расплавленные от жары люди, которые, очевидно, ехали на отдых в Адлер. Я пролетел пулей по вагону и, подмигнув глазом проводнице с перебинтованным пальцем на ноге, очутился на перроне, на котором толпилось много народа. Солнце палило неистово. Кругом суетились торгаши.
Немного постояв, я направился к большому зданию вокзала. По пути со мной произошло нечто совсем неординарное. Метрах в двадцати от себя я заметил знакомую фигуру пожилого человека, рядом с которым стояла также немолодая женщина. По мере того, как я приближался к ним, становилось все очевиднее и очевиднее, что это Иван Тимофеевич! «Быть этого не может!», — сказал я себе под нос.
Женщина, которою я смог разглядеть, оказавшись на расстоянии не более пяти метров, была очень похожа на Маргариту Семеновну, покойную и в то же время здравствующую жену Ивана Тимофеевича! Я оторопел и чуть не подавился собственным языком.
Они мило беседовали, в то время как я, не закрывая рта, смотрел на них.
Наконец, Маргарита Семеновна заметила на себе мой взгляд и что-то тихо сказала старику. Иван Тимофеевич обернулся, и, совершенно не узнавая меня, спросил:
— Вам чего, молодой человек?
— Мне? — переспросил я. — Мне ничего… Вы меня не узнаете, Иван Тимофеевич? — все же осмелился спросить я, всматриваясь в лицо старика.
