Нет, он тут, рядом, в двух шагах. В двух шагах от этого блеска и оживления – пустая улица, тусклые фонари и туман.
В тумане бродят странные люди.
Поверните по Малой Конюшенной за угол. Два-три дома, и вот:
Вывеска, впрочем, не зеленая. Приказом градоначальника на главных улицах столицы в вывесках соблюдается «пристойное однообразие». Должно быть, начитался Курбатова градоначальник.
Вывеска портного – черная, с золотыми буквами. Она импозантна не по чину – портной маленький. Чтобы не отпугивать клиентов, на стеклянной двери – записка, смягчающая торжественный холод вывески: «Переделка, перелицовка, утюжка по дешевой цене». А рядом с запиской подсунута желтоватая визитная карточка:
Николай Карлович Ц., свободный художник,
– Николай Карлович дома?
И, не подымая лохматой головы от чего-то бурого и замасленного, перелицовываемого или переделываемого, портной хмуро отвечает:
– Спит.
Спит – значит, дома. Что же можно делать дома, как не спать, после вчерашнего похмелья, набираясь сил для сегодняшнего.
В большой комнате полутемно, шторы опущены. В сумраке видны рояль, люстра в чехле, стол с грудой бумаг. В углу, на кровати, кто-то похрапывает…
– Николай Карлович!
Дремлющий грузно переворачивается, заставляя трещать все пружины матраца.
– Чего надо? К черту! Который час?
– Поздно. (Действительно не рано – пятый час дня.) Вставайте.
Всклокоченная голова тяжело приподымается с подушки. Руки выпрастываются из-под шубы. Голос хриплый, но приятный и барственный, слегка грассируя, говорит:
– Будьте добры, «мон шевалье», если это вас не затруднит, зажечь электричество, чтобы я мог видеть ваши благородные черты.
При свете впечатление от комнаты меняется.
В сумраке она выглядела приличной, даже внушительной. Высокий потолок, раскрытый рояль, «следы труда и вдохновенья»… Но при свете…
Пол в окурках, спичках, бумажках. Груды старых газет, пустых бутылок, коробок от консервов.
На рояле прикапан, прямо к доске, огарок восковой трехкопеечной свечки. Другой, догорев, расплылся затейливым сталактитом на выложенной перламутром надписи: «Бехштейн». На стенах подтеками сырости, углем нарисованы рожи: Адам и Ева, срывающие плод (крайне натурально), коты с задранными хвостами, черти. Кровать – хаос пестрого тряпья. На ночном столике – бутылка, с водкой на донышке.
Хозяин, свободный художник, «не окончивший консерватории», – толстый, опухший, давно небритый. Выражение лица – смесь тошноты после перепоя и иронии. Но в манерах протягивать руку, надевать плохо слушающимися пальцами пенсне, закуривать длинную папиросу – какая-то респектабельность.
– Очень мило, дорогой маркиз, что вы навестили старого пьяницу. Прошу садиться…
Если в Петербурге особенный туман, то самый «особенный» он вечерами на Васильевском острове…
На пересечении проспектов Большого, Малого и Среднего – пивные. На Василеостровских «линиях» туман, мгла, тишина. Но с перекрестков бьют снопы электричества, пьяного говора, «Китаяночка» из хриплого рупора:
Некоторые пивные замечательные.
Устроили их немцы в 80-х годах с расчетом на солидных и спокойных клиентов – немцев тоже. Солидные мраморные столики, увесистые пивные кружки, фаянсовые подставки под них с надписями вроде: Morgenstunde hat Gold im Munde[1].
На стенах кафелями выложены сцены из «Фауста», в стеклянной горке – посуда для торжественных случаев. Она давно под замком, – старых, хороших клиентов давно нет, солидная немецкая речь давно не слышна. Теперь в этих «Эдельвейсах» и «Рейнах» собираются по вечерам отребья петербургской богемы.
…Визжит и хрипит разудалая «Китаянка». Зеркальные, исцарапанные надписями стены сияют немытым блеском, жирная белая пена ползет по толстому стеклу.
– Человек! Еще парочку. Тепленького!
От теплого пива скорее «развозит». Холодное пьют одни «пижоны».
К десяти вечера – «Эдельвейс» полон. «Торгуют» официально до двенадцати – засиживаются гости до часу. Потом «Доминик» на Невском, открытый до трех ночи… А в четыре утра, на Сенной, начинают открываться извозчичьи чайные – яичница из обрезков и спирт в битом чайнике на коричневой от грязи скатерти. Это называется пить «с пересадками»…
Почти все столики полны. В углу – три стола сдвинуты рядом под пыльной искусственной пальмой. Этот угол – поэтически-литературный-музыкальный. Там председательствует Ц. И идут бесконечные разговоры.
