Вот Ш., поэт, вечный студент – длинный, черный, какой-то обожженный, в долгополом выгоревшем сюртуке. Необыкновенно ученый, полусумасшедший. Для него «путешествие с пересадками» начинается с утра – вместо кофе стакан водки и две кильки. Он уже совсем пьян – и замогильным голосом толкует что-то о Ницше. Г., тоже поэт и тоже пьяный, захлебываясь, его перебивает:
– Романтизм, романтизм… Новалис… Голубой цветок.
Еще какие-то люди. Тоже поэты, или музыканты, или философы, – кто их знает. Шумней всех М. – актер, не спившийся и даже не пьяный – притворяется только. Зачем он притворяется? Всем известно, что от Доминика он уже улизнет – домой, спать. Ведь завтра – репетиция, Боже сохрани пропустить. И пить-то он не любит, и денег жаль – а приходится не только за себя и за других платить. Зачем же он это делает?
Из чести. Странная, казалось бы, честь. А вот, подите же…
М. шумно чокается, нарочно проливая, шумно предлагает бестолковый тост. Он жестикулирует, бьет себя в грудь, плачет…
– Выпьем за искусство… Построим лучезарный дворец… Эх, молодость, где ты…
Пьяницы непритворные чокаются и пьют. Они знают, что М. притворяется, что никаких «разбитых надежд» заливать ему нечего, что он просто балагур, пошляк. Но им безразлично – с кем пить, чью болтовню слушать. Все давно безразлично. Все на свете чушь, вздор, галиматья.
– Человек! Еще парочку!..
…Китаянка-китаянка… Романтизм… голубые дали… Так говорил Заратустра…
Голос Ц. – хриплый и барственный – вдруг покрывает все это:
– Если есть бессмертие души… Да… А оно есть… И Бог спросит меня… Там… Что ты, Николай, сделал… Сыграй!.. Я ему сыграю… Да… Я ему сыграю…
– Прав… прав… – кричат пьяные голоса. – Здорово, Ц. …Так и надо. Чижика ему… Выпьем…
М. в восторге лезет целоваться.
Сталкиваясь с разными кругами «богемы», делаешь странное открытие.
Талантливых и тонких людей – встречаешь больше всего среди ее подонков.
В чем тут дело? Может быть, в том, что самой природе искусства противна умеренность. «Либо пан, либо пропал». Пропадают неизмеримо чаще. Но между верхами и подонками есть кровная связь. «Пропал». Но мог стать паном, и, может быть, почище других. Не повезло, что-то помешало – голова «слабая», и воли нет. И произошло обратное «пану» – «пропал». Но шанс был. А средний, «чистенький», «уважаемый» никак, никогда не имел шанса – природа его совсем другая.
В этом сознании связи с миром высшим, через голову мира почтенного, – гордость подонков. Жалкая, конечно, гордость.
Ц. начал блестяще.
– …Вот был в консерватории мальчик Ц. Какой был Божий дар, – вспоминал старичок-генерал Кюи. – Если бы остался жив – понятие о музыке перевернул бы. Какой дар, какой размах!
– Да Ц. не умер. Недавно еще какой-то его романс у Юргенсона. Очень талантливый, конечно, хотя…
Кюи качал головой:
– Романс? Талантлив? Нет, не тот Ц., не может быть тот. Тот, если бы жил, – показал бы…
Так как Ц. не умер и не «перевернул понятия о музыке», ему оставалось единственное – спиться.
…Комната у портного на Конюшенной. Два оплывающих огарка. Высокий потолок расплывается в сумраке. Рояль раскрыт.
Облезлых стен, пятен сырости, окурков и пустых бутылок – не видно. Комната кажется пустой и торжественной. Пламя огарков колеблется.
В этом колеблющемся свете не видно и то, что так бросается в глаза в «мертвом, беспощадном свете дня» в лице Ц.: опухлость бессонных ночей, давно не бритые щеки, едкая, безнадежная «усмешечка» идущего на дно человека. Оно помолодело, это лицо, и изменилось. Глаза смотрят зорко и пристально в растрепанную нотную рукопись…
Ц. берет два-три аккорда, потом смахивает ноты с пюпитра.
– К черту! Я буду играть так.
«Так» – значит импровизировать. Разные бывают импровизации, но то, что делает Ц., – ни на что не похоже.
Сначала «полосканье зубов» – как он сам называет свою прелюдию. Нечто вроде гамм, разыгрываемых усердной ученицей, только что-то неладное в этих гаммах, какая-то червоточина. Понемногу, незаметно, отдельные тона сливаются в невнятный, ровный, однообразный шум. Минута, три, пять – шум нарастает, тяжелеет, превращается в грохот.
– Вот так импровизация! – Какой-то стук тысячи деревянных ложек по барабану. Какая же это музыка?..
Тс… Не прерывайте и вслушайтесь. Слышите? Еще нет? А… слышите теперь?
…Среди тысячи деревянных ложек – есть одна серебряная. И ударяет она по тонкому звенящему стеклу…
Слышите?
Ее едва слышно, она скорее чувствуется, чем слышна. Но она есть, и ее тонкий, легкий звон проникает, осмысливает, перерождает этот деревянный гул. И гул уже не деревянный – он глохнет, отступает, слабеет…
Не отрывая пальцев от клавиш, Ц. оборачивается к слушателям. Его лицо раскраснелось, глаза шалые. Он перекрикивает музыку:
– Людоеды отступают, щелкая зубами. Им не удалось сожрать прекрасного англичанина!
Не обращайте внимания на это дикое «пояснение». Слушайте, слушайте…
