…Вечером во вторник – приемный день у Городецких. Перед закутком для курильщиков – очередь. Чиркнут спичкой, глотнут наскоро дыму и, уступая место другим, возвращаются в гостиную. Там – в центре комнаты – большой круглый стол. На столе розы в хрустальном цилиндре, дынное варенье, дымящиеся гарднеровские чашки. В окружении литераторских дам жена Городецкого, «Нимфа», сияя несколько тяжеловесной красотой, разливает пухлыми пальчиками чай. Почему Городецкий, ненавистник всякой «классической мертвечины», назвал жену «Нимфой»? И почему «Нимфа»? Скорее уж Церера… Но за Анной Александровной это прозвище прочно укрепилось, после того особенно, как одна из книг Городецкого вышла с посвящением: «Тебе – Нимфа».
Вдоль канареечных стен гостиной – в два ряда размещены поэты.
В два ряда. Внизу на тахтах гости. На стенах их портреты в натуральную величину, работы хозяина дома.
Если вы познакомились с Городецким, начали у него бывать и вы поэт – он непременно вас нарисует. Немного пестро, но очень похоже и «мило». И обязательно на рогоже.
Рисует Городецкий всегда на рогоже – это его изобретение. И дешево – и есть в этом что-то «простонародное» – любезное его сердцу. И хотя народ рогожами пользуется отнюдь не для живописи – Городецкому искренно кажется, что, выводя на рогоже Макса Волошина, в сюртуке и с хризантемой в петлице, он много ближе к «родной неуемной стихии», чем если бы то же самое он изображал на полотне.
С одной стороны «стихия», с другой – Италия. Раскрашенные квадратики рогож – чем не мозаика?
Страсть к Италии внушил недавно Городецкому его новый, ставший неразлучным, друг – Гумилев. После «разговора в ресторане, за бутылкой вина» об Италии – с Гумилевым, Городецкий, час назад вполне равнодушный, – «влюбился» в нее со всей своей пылкостью. Влюбившись же, по причине той же пылкости, не мог усидеть в Петербурге, не повидав Италию собственнолично и немедленно.
И вот через неделю Городецкий уже гулял по Венеции, потряхивая кудрями и строя «итальянчикам» козу. Ничего – понравилось.
Портреты на рогожах сияли всей пестротой красок. Оригиналы их, размещавшиеся вдоль стен, выглядели, естественно, более буднично. Они разделялись на просто гостей и гостей почетных. Первые были в пиджаках и воротничках и изъяснялись на «мертвом интеллигентском языке». Вторые говорили на
У Городецкого, при всей переменчивости его взглядов и вкусов, было одно «устремление», которое не менялось: страсть к лубочному «русскому духу»… Безразлично, что «воспевал» он в разные времена, в разных пустых, звонких и болтливых строфах. Их лубочная суть оставалась все та же – не хуже, не лучше. «Сретенье царя» не отличается от оды Буденному, и описания Венеции слегка отдают «чайной русского народа»…
Естественным дополнением пристрастия к «русскому духу» было стремление Городецкого открывать таланты из народа и окружать себя ими.
Казалось бы, что дурного, если известный и влиятельный петербургский писатель так дружественно, так широко и охотно идет навстречу начинающим. Тем более начинающим «из деревни», самым неопытным, самым беспомощным на первых порах. Казалось бы, напротив – хорошо.
Но получалось плохо. Даже очень.
Получалось так. Приезжает в Петербург Есенин. Шестнадцатилетний, робкий, бредящий стихами. Его мечта – стать «настоящим писателем». Он приехал в лаптях, но с твердым намерением сбросить всю свою «серость». Вот он уже как-то «расстарался», справил себе «тройку», чтобы не отличаться от «городских», «ученых». Но он понимает, что главное отличие не в платье. И со всем своим шестнадцатилетним «напором» старается стереть это различие. Конечно, такое рвение тоже небезопасно, – слишком усердно «стирая», можно стереть и самобытность и свежесть. Помощь расположенного и опытного старшего товарища тут очень нужна. Помимо такой профессиональной помощи, нужна и другая – просто дружеская рука, протянутая человеку, теряющемуся в совершенно чужой ему обстановке.
Понятно, что Есенин и вообще «Есенины», пообмерзнув в традиционном петербургском «холоде», – были счастливы, когда встречали Городецкого.
После месяца хождения с тетрадкой стихов «по писателям» – деревенский начинающий смущен и разочарован.
Писатели – люди «черствые», равнодушные, смотрят на него как на обыкновенного новобранца литературного войска – много их ходит, с тетрадками. Холодное одобрение Блока… Строгий взгляд через лорнетку З. Гиппиус… Придирчивый разбор Сологуба – вот эта строчка у вас недурна, остальное зелено… И ко всем этим скупым похвалам – один и тот же припев: учиться, учиться. Работать, работать, работать…
