– Как портрет? Еще бы. Кому же нравится видеть себя зеленой мумией.
– Но иногда сходство кажется поразительным.
Она снова смеется:
– Вы говорите мне дерзости. – И открывает альбом. – А здесь – есть сходство?
Фотография снята еще до свадьбы. Веселое девическое лицо…
– Какой у вас тут гордый вид.
– Да! Тогда я была очень гордой. Это теперь присмирела…
– Гордились своими стихами?
– Ах нет, какими стихами. Плаванием. Я ведь плаваю, как рыба.
Тот же дом, та же столовая. Ахматова в те же чашки разливает чай и протягивает тем же гостям. Но лица как-то желтей, точно состарились за два года, голоса тише. На всем – и на лицах, и на разговорах – какая-то тень.
И хозяйка не похожа ни на декадентскую даму с альтмановского портрета, ни на девочку, гордящуюся тем, что она плавает, «как рыба». Теперь в ней что-то монашеское.
– …В Августовских лесах погибло два корпуса…
– Нет ни оружия, ни припасов…
– У Z убили двух сыновей.
– Говорят, скоро не будет хлеба…
Гумилева нет – он на фронте.
– Прочтите стихи, Анна Андреевна.
– У меня теперь стихи скучные.
И она читает «Колыбельную»:
Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя – темная, в красные розы. «Ложно-классическая шаль». Какая там шаль ложно-классическая – простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!
Еще год. Пушкинский вечер. Странное торжество – кто во фраке, кто в тулупе – в нетопленом зале. Блок на эстраде, говорит о Пушкине – невнятно и взволнованно. Ахматова стоит в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое – жалкое – прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего – молча. Что ей,
…Еще полгода. Смоленское кладбище. Гроб Блока в цветах. Еще две недели – панихида в Казанском соборе по только что расстрелянном Гумилеве…
Ладан. Заплаканные лица. Певчие.
В кабинке лифта кнопками приколот плакат. Черт со смеющейся рожей, зелеными глазками и лиловым хвостом. Под ним – надпись:
«Просят ядовитое зелье (табак) не курить».
Кто просит? Домохозяин?
Нет. Плакат повешен квартирантом третьего этажа – Сергеем Городецким.
Но как же это он распоряжается? Ведь лифт не его квартира?
Ах, что там – как распоряжается. Кто же ему запретит?
Сергей Митрофанович такой милый человек, такой славный. Если бы и захотел домовладелец сделать ему замечание, – как сделаешь? Тот ему – «к сожалению моему, должен вас просить…». А Городецкий, не дослушав, хлопнет его по плечу:
– Как поживаете, дорогой? Как драгоценное? Супруга что, детишки…
Детей обожает. Рисует им картинки – вот вроде как в лифте: «Чертик в печке», «Девять мышек и кошечка Маня». Состроит страшные глаза, сделает «козу», стишки тут же сочинит.
– Как тебя зовут? Петя. Ну, так слушай:
Глаза светлые, взгляд открытый, «душевный». Волосы русые – кудрями. Голос певучий. Некрасив, но приятнее любого красавца – «располагающая наружность», и наружность не обманывает: действительно, милый человек. Всякому услужит, всякому улыбнется. Встретит на улице старуху с мешком – «бабушка, дай подсоблю». Нищего не пропустит. Ребенку сейчас леденец, всегда в кармане носит…
Помог, пошутил, улыбнулся и идет себе дальше, посвистывая или напевая. Глаза блестят, белые зубы блестят. Даже чухонская шапка с наушниками как-то особенно мило сидит на его откинутой голове.
«Ядовитое зелье просят не курить». Впрочем, для неисправимых курильщиков – отведен в квартире Городецкого закоулок. Если невтерпеж, они туда удаляются. Там, с обязательством плотно притворять двери, они могут вдоволь «отравляться» у окна, распахнутого на черную лестницу. Стены закутка разрисованы поучительной историей: «Упорный куритель и что с ним было». Очень талантливо нарисовано. Вообще, что за талантливое существо Городецкий! За что ни возьмется – талантливо. И все с налету, шутя, с улыбкой, мимоходом… Так и стихи начал писать, и шутя – прославился. Лег спать никому не ведомым двадцатилетним студентом, а наутро – вышла «Ярь» – проснулся знаменитостью. И кто не читал через месяц наизусть:
