Но за ругательствами был острый ум и понимание стихов насквозь и до конца. За полемикой, счетами, дворянскими придурями, блаженной памятью Николая I были страницы вполне замечательные.
Кстати, карьера Садовского – пример того, как опасно писателю держаться в гордом одиночестве. Сидеть в своем углу и писать стихи – еще куда ни шло. Но Садовский, когда его связь – случайная и непрочная – с московскими «декадентами» оборвалась, попытался «поплыть против течения», подавая «свободный глас» из своего «хутора Борисовка, Садовской тож». И его съели без остатка.
Выход «Озими» и «Ледохода» был встречен общим улюлюканием. На свою беду, Садовский остроумно обмолвился – о поэзии по прусскому образцу с Брюсовым-Вильгельмом, Гумилевым-Кронпринцем и их «лейтенантами». «Гумилев льет свою кровь на фронте, и мы не позволим…» – бил себя в грудь в «письмах в редакцию» Ауслендер. «Мы не позволим», – бил за ним в грудь Городецкий. Время было военное – Садовскому пришлось плохо. За «оскорбленным» Гумилевым никто не прочел и не оценил хотя бы удивительной статьи о Лермонтове, может быть, лучшей в нашей литературе:
«…Собрание поэм Лермонтова – в сущности груда гениальных черновиков, перебелить которые помешала смерть…»
Среди окружавших Садовского забавной фигурой был тоже «бывший москвич» – поэт Тиняков-Одинокий. При Садовском он был не то в камердинерах, не то в адъютантах.
«Александр Иванович, сбегай, брат, за папиросами». – Тиняков приносил папиросы. – «Александр Иванович – пива!» – «Александр Иванович, где это Кант говорит то-то и то-то?» – Тиняков без запинки отвечал.
Это был человек страшного вида, оборванный, обросший волосами, ходивший в опорках и крайне ученый. Он изучил все, от клинописи до гипнотизма. Главным коньком его был Талмуд, изученный им досконально, но толковавшийся несколько специфически. Тиняков в трезвом виде был смирен и имел вид забитый и грустный. В пьяном, а пьян он был почти всегда, – он становился предприимчивым.
«Бродячая собака». За одним столиком сидят господин и дама – случайные посетители. «Фармацевты», на жаргоне «Собаки». Заплатили по три рубля за вход и во все глаза смотрят на «богему».
Мимо них неверной походкой проходит Тиняков. Останавливается. Уставляется мутным взглядом. Садится за их стол, не спрашивая. Берет стакан дамы, наливает вина, пьет.
«Фармацевты» удивлены, но не протестуют. «Богемные нравы… Даже интересно…»
Тиняков наливает еще вина. «Стихи прочту, хотите?»
«…Богемные нравы… Поэт… Как интересно… Да, пожалуйста, прочтите, мы так рады…»
Икая, Тиняков читает:
– Ну, что… Нравится?
– Как же, очень!
– А вы поняли? Что же вы поняли? Ну, своими словами расскажите…
Господин мнется:
– Ну… эти стихи… вы говорите… что вы плевок… и…
Страшный удар кулаком по столу. Бутылка летит на пол. Дама вскакивает, перепуганная насмерть. Тиняков диким голосом кричит:
– А!.. Я плевок!.. Я плевок!.. А ты…
Этот Тиняков в 1920 году неожиданно появился в Петербурге. Он был такой же, как всегда, грязный, оборванный, небритый. Откуда он взялся и чем занимается, никого не интересовало. Однажды он пришел в гости к писателю Г. Поговорили о том о сем и перешли к политике. Тиняков спросил у Г., что он думает о большевиках. Тот высказал, не стесняясь, что думает.
– А, вот так, – сказал Тиняков. – Ты, значит, противник рабоче-крестьянской власти! Не ожидал! Хоть мы и приятели, а должен произвести у тебя обыск. – И вытащил из кармана мандат какой-то из провинциальных ЧК…
В 1916 году я был в Москве и завтракал с Садовским в «Праге». Садовский меня «приветствовал», как он выражался. Завтрак был пышный, счет что-то большой. Когда принесли сдачу, Садовский пересчитал ее, спрятал, порылся в кармане и вытащил два медных пятака. «Холоп! – он бросил пятаки на стол. – Тебе на водку». – «Покорнейше благодарим, Борис Александрович», – подобострастно раскланялся лакей, точно получив баснословное «на чай». Я был изумлен. «Балованный народ, – проворчал Садовский. – При матушке Екатерине за гривенник можно было купить теленка…»
Он медленно облачался в свое потертое пальто. Один лакей подавал ему палку, другой шарф, третий дворянскую фуражку.
Через несколько дней я зашел в «Прагу» один. Подавал мне тот же лакей. «Осмелюсь спросить, не больны ли Борис Александрович – что-то их давно не видать». – «Нет, он здоров». – «Ну, слава богу – такой хороший барин». – «Ну, кажется, на чай он вас не балует?» Лакей ухмыльнулся: «Это вы насчет гривенника? Так они когда гривенник, а когда и четвертную отвалят… Не жалуемся – господин хороший…»
Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек. Никто его не встречал, багажа у него не было – единственный чемодан он потерял в дороге.
Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд…
