Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом веял безденежьем. Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского проспекта, напоминал о «правожительстве».
Звали этого путешественника – Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была еще растрепанная тетрадка со стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки – и свои стихи, и Бергсона он помнил наизусть…
– …В твои годы я сам зарабатывал свой хлеб!
Растрепанные брови грозно нахмуриваются над птичьим личиком. Тарелка с супом, расплескиваясь, отскакивает на середину стола. Салфетка летит в угол…
Отец – не в духе. Он всегда не в духе, отец Мандельштама. Он – неудачник-коммерсант, чахоточный, затравленный, вечно фантазирующий. Постоянные надежды: вот наладится кожевенное дело. И сейчас же на смену разочарование: не повезло, не вышло, провалилось…
Мать – грузная, вялая, добрая, беспомощная, тайком сующая сыну рубль, сэкономленный на хозяйстве. Девяностолетняя высохшая бабушка, с тройными очками на носу, сгорбленная над Библией: высчитывает сроки пришествия Мессии…
Мрачная петербургская квартира зимой, унылая дача летом. И зимой и летом – обеды в грозном молчании, разговоры вполголоса, страх звонка, страх телефона. Тень судебного пристава, вежливая и неумолимая, дымящийся бурый сургуч… Слезы матери – что мы будем делать? Отец, точно лейденская банка, только тронь – убьет…
Висячая лампа уныло горит. Чай нейдет в горло. «Что мы будем делать?» – Вексель предъявлен к протесту…
Тяжелая тишина. Из соседней комнаты – хриплый шепот бабушки, сгорбленной над Библией: страшные, непонятные древнееврейские слова.
Ничего, – как-то обходится. Пристав снял печати. Вексель согласились переписать. Снова – надежда: кажется, наладится экспорт масла…
Но все знают, что ничего не наладится, все неверно, неустойчиво, должно кончиться чем-нибудь страшным – разрывом сердца, самоубийством, нищетой.
…Худой, смуглый, некрасивый подросток, отделавшись наконец от томительного чаепития, читает у себя в комнате «Критику чистого разума». Трудно читать. Но Куно Фишер валяется под столом – к черту Куно Фишера.
«Головой» – трудно еще уследить за Кантом, но уже все существо впитывает, как воздух, его «чудный холод». В голове шумок тоже «чудный»: самое сладкое читать так – не умом, предчувствием…
Он откладывает книгу и подходит к окну. На пустом Каменноостровском – фонари. На морозном небе – зимние звезды. Как просторно там, в Петербурге, в мире, в пространстве…
– Осип, ложись спать. Опять отец рассердится.
– Ах, сейчас, мама.
…В голове туман. Кант… Музыка… Жизнь… Смерть… Сердце начинает стучать… Губы начинают шевелиться.
Мандельштам – самое смешливое существо на свете.
Где бы он ни находился, чем бы ни был занят – только подмигните ему, и вся серьезность пропала. Только что вел важный и ученый разговор с не менее важным и ученым собеседником, и вдруг:
– Ха-ха-ха-ха…
Он хохочет до удушья. Лицо делается красным, глаза полны слез. Собеседник удивлен и шокирован. Что такое с молодым человеком, рассуждавшим так умно, так вдумчиво? Не болен ли он?..
О нет, не болен. Впрочем – пусть болен. Все-таки это более правдоподобно, чем если объяснять действительную причину смеха: кто-то чихнул, муха села кому-то на лысину…
– Зачем пишется юмористика? – искренне недоумевает Мандельштам. – Ведь и так все смешно.
Раз мы проходили по Сергиевской, мимо дома, где два года назад Мандельштам, «временно» проклятый и изгнанный отцом (это случалось часто), жил у тетушки с дядюшкой. Я навещал его несколько раз в этом изгнании. Жилось Мандельштаму там несравненно лучше, чем дома. И дядюшка, и тетушка ухаживали за племянником чрезвычайно. Тетушка, веселая, розовая, круглая, как шар, закармливала его чем-то жирным и вкусным, худощавый и лысый дядюшка потчевал хорошими папиросами, коньяком и совал в карман пятирублевки. Мандельштам тоже их искренне любил.
«Славные старики, милые старики…»
Мы проходили мимо дома этих «славных стариков». Я заметил на окнах их квартиры белые билетики о сдаче.
– Твои родные переехали? Где же они теперь живут?
– Живут?.. Ха… ха… ха… Нет, не здесь… Ха… ха… ха… Да, переехали…
Я удивился:
– Ну, переехали, – что ж тут смешного?
Он совсем залился краской.
– Что смешного? Ха… ха… А ты спроси, куда они переехали!..
Задыхаясь от хохота, он пояснил:
– В прошлом году… Тю-тю… от холеры… на тот свет переехали!
И оправдываясь от своей неуместной веселости:
