Я рисовал себе это свидание несколько иначе. Я думал, что меня встретит благообразный господин, на всей наружности которого отпечатлена его профессия – поэта-символиста. Ну, что-нибудь вроде Чулкова или Рукавишникова. Он встанет с глубокого кресла, отложит в сторону том Метерлинка и, откинув со лба поэтическую прядь, протянет мне руку: «Здравствуйте. Я рад. Вы один из немногих, сумевших заглянуть под покрывало Изиды…»
…В узком и длинном «номере» толпилось человек двадцать поэтов – все из самой зеленой молодежи. Некоторых я знал, некоторых видел впервые. Густой табачный дым застилал лица и вещи. Стоял страшный шум. На кровати, развалясь, сидел тощий человек, плешивый, с желтым потасканным лицом. Маленькие ядовитые глазки его подмигивали, рука ухарски ударяла по гитаре. Дрожащим фальцетом он пел:
На нем был расстегнутый… дворянский мундир с блестящими пуговицами и голубая шелковая косоворотка. Маленькая подагрическая ножка лихо отбивала такт…
Я стоял в недоумении – туда ли я попал. И даже если туда, все-таки не уйти ли? Но мой знакомый К. уже заметил меня и что-то сказал игравшему на гитаре. Ядовитые глазки впились в меня с любопытством. Пение прекратилось.
– Иванов! – громко прогнусавил хозяин дома, делая ударение на
Он сделал приглашающий жест в сторону стола, уставленного всевозможными бутылками, и снова запел:
– Подтягивай, ребята! – вдруг закричал он, уже совершенно петухом. – Пей, дворянство российское! Урра! С нами Бог!..
Я огляделся – «дворянство российское» было пьяно, пьян был и хозяин. Варили жженку, проливая горящий спирт на ковер, читали стихи, пели, подтягивали, пили, кричали «ура», обнимались. Недолго был трезвым и я. «Иванов не пьет. Кубок Большого Орла ему!» – распорядился Садовский. Отделаться было невозможно. Чайный стакан какой-то страшной смеси сразу изменил мое настроение. Компания показалась мне премилой и начальственно-приятельский тон хозяина – вполне естественным.
…Табачный дым становился все сильнее. Стаканы все чаще падали из рук, с дребезгом разбиваясь. Как сквозь сон, помню надменно-деревянные черты Николая I, глядящие со всех стен, мундир Садовского, залитый вином, его сухой, желтый палец, поднесенный к моему лицу, и наставительный шепот:
– Пьянство есть совокупление астрала нашего существа с музыкой (ударение на
Та же комната. Тот же голос… Те же пронзительно ядовитые глазки под плешивым лбом. Но в комнате чинный порядок, и фальцет Садовского звучит чопорно-любезно. В черном долгополом сюртуке он больше похож на псаломщика, чем на забулдыгу-гусара.
На стенах, на столе, у кровати – всюду портреты Николая I. Их штук десять. На коне, в профиль, в шинели, опять на коне. Я смотрю с удивлением.
– Сей муж, – поясняет Садовский, – был величайшим из государей, не токмо российских, но и всего света. Вот сынок, – меняет он выспренный тон на старушечий говор, – сынок был гусь неважный. Экую мерзость выкинул – хамов освободил. Хам его и укокошил…
Среди портретов всех русских царей от Михаила Федоровича, развешанных и расставленных по всем углам комнаты, – портрета Александра II нет.
– В доме дворянина Садовского ему не место.
– Но ведь вы в Петербурге недавно. Что же, вы всегда возите с собой эти портреты?
– Вожу-с.
– Куда бы ни ехали?
– Хоть в Сибирь. Всех – это когда еду надолго, ну, месяца на два. Ну а на неделю, тогда беру только Николая Павловича, Александра Благословенного, матушку Екатерину, Петра. Ну, еще Елизавету Петровну – царица она, правда, была так себе, зато уж физикой хороша. Купчиха! Люблю!..
Садовский излагает свои «идеи», впиваясь в собеседника острыми глазами: принимает ли всерьез. Мне уже успели рассказать, что крепостничество и дворянство напускные, и я всерьез не принимаю.
Острые глазки смотрят пронзительно и лукаво. «…Священная миссия высшего сословия…» Он обрывает фразу, не окончив.
– Впрочем, ну все это к черту. Давайте говорить о стихах!..
– Давайте.
Борис Садовский был слабый поэт. Вернее, он поэтом не был. От русского поэта у него было только одно качество – лень. Лень помешала ему заняться его прямым делом – стать критиком.
Если имя Садовского еще помнят за его бледно-аккуратные стихи – статьи его забыты всеми. Несправедливо забыты. Две книжки Садовского, «Озимь» и «Ледоход», право, стоят многих «почтенных» критических трудов.
«Цепная собака “Весов”» звали Садовского литературные враги – и не без основания. Список ругательств, часто непечатных, кем-то выбранный из его рецензий, занял полстраницы петита.
