Пока Кузмин работает – в «приемной» начинают собираться посетители. Какие-то лощеные штатские, какие-то юнкера. Зеленые обшлага правоведов, красные – лицеистов.
Это эстеты – поклонники «петербургского Уайльда», как они Кузмина называют.
Пока мэтр работает, эстеты болтают вполголоса.
– Я сейчас перечитываю Леконт де Лиля, – говорит один. – Как это прекрасно.
Другой, менее литературный, рассеянно морщится:
– Quel est ce comte, André?[3]
– Вилье де Лиль Адан – мой милый, – вставляет насмешливо третий.
Но литературный эстет не чувствует насмешки. Он равнодушно пожимает плечами:
– Connais pas…[4]
– …такие гении, как Леонардо да Винчи… …Леонардо, Леонардо – что такое ваш Леонардо! Если бы Аким Волынский не написал о нем книги, никто бы о нем не помнил. Вот Клевер…
– …А Петька-то опять у «Медведя» устроил скандал – слыхали? – вставляет, соскучившись умными разговорами, эстет вовсе серый. – Нализался, велел принести миску, пустил туда омара… – Рассуждавшие о Леонардо смотрят на него укоризненно – кричит во весь голос и еще какую-то чушь. Что скажет мэтр?
Но мэтр как раз заинтересован.
– Что вы говорите, Жоржик? Опять нализался! Ха, ха! Омара в миску? Ха, ха! Ну и что же? Что потом? Хотел драться? Какой сорванец! Обошлось без протокола? Ну, слава богу. Все-таки влетит ему от ротмистра. Он заедет? Лежит дома? Надо навестить бедняжку…
Кузмин возвращается к своей конторке. Горничная приносит чай. Хрустя английским печеньем, дымя египетскими папиросами, эстеты продолжают болтовню.
– …Роджерс вчера была очаровательна…
Тот же день вечером. У Вячеслава Иванова гости. В сводчатой зале, обставленной старинной итальянской мебелью, – «таврический мудрец» ведет важную беседу на какую-нибудь редкую и ученую тему. Это не «среда», когда в этой гостиной собирается весь литературный Петербург; несколько избранных, «посвященных» собрались потолковать о «тайнах искусства», недоступных профанам.
Кузмина нет. Но ведь это естественно. Что ему делать среди седобородых профессоров?
Нет – Вячеслав Иванов уже дважды посылал спрашивать, «не вернулся ли Михаил Алексеевич». Наконец Кузмин входит. Папироса в зубах, запах духов, щегольской костюм, рассеянно-легкомысленный вид. Что ему тут делать?
– Как хорошо, что вы пришли, дорогой друг, – говорит Вячеслав Иванов. – Мы поспорили тут на интересную филологическую тему. Профессору мои доводы кажутся неубедительными. Я рассчитываю на вашу эрудицию…
Когда в 1909 году я познакомился с Кузминым, Кузмин только что сбрил бороду. Если бы это касалось кого-нибудь другого – можно было бы о бороде и не упоминать. Но в биографии Кузмина сбритая борода, фасон костюма, сорт духов или ресторан, где он завтракал, – факты первостепенные. Вехи, так сказать. По этим «вехам» можно проследить всю «кривую» его творчества.
Итак – Кузмин только что сбрил бороду. Еще точнее: перестал интересоваться своей внешностью, менять каждый день цветные жилеты, маникюрить руки. Перестал запечатывать письма оранжевым сургучом с оттиском своего герба, перестал душить их приторным «Астрисом». Короче: апостол петербургских эстетов, идеал денди с солнечной стороны Невского стал равнодушен и к дендизму, и к эстетизму.
Перестал. Но костюмы элегантного покроя еще остались, запах «Астриса» из хрустящей бумаги еще не выветрился. И эти донашиваемые костюмы, эта дописываемая бумага приобрели вдруг «шарм», которого им прежде не хватало, – законный, скромный, побочный шарм вещей «при человеке».
Перестали быть (или казаться) целью – приобрели прелесть.
Маркизы, мушки, XVIII век, стилизованное вольнодумство, подвиги великого Александра, лотосы, Нил, нубийцы, опять XVIII век и маркизы – все, о чем писал Кузмин до тех пор, перестало его интересовать вместе с галстуками и цветными сургучами. Но галстуки еще донашивались. Кузмин, бросив изысканные темы, – перешел к обыкновенным. Но его язык, манера, легкость – остались. И, перестав быть целью, – приобрели прелесть.
…В 1909–1910 годах Кузмин дописывал роман «Прекрасный Иосиф», последние стихи из «Осенних озер» – лучшее из им написанного и в прозе, и в стихах. Вещи Кузмина той эпохи были совсем хороши, особенно проза. Казалось, что поэт-денди, став просто поэтом, выходит на настоящую, широкую дорогу.
Казалось…
