На «настоящую» дорогу Кузмин не вышел. В 1909–1910 годах он дописывал свои лучшие вещи. Следующая за «Осенними озерами» книга стихов «Глиняные голубки» – падение, не резкое, но явное. Следующий роман – «Мечтатели» – тоже. Старые галстуки донашивались, новые не покупались. «Прекрасная ясность» стала походить на опасную легкость. Изящная небрежность – быстро превратилась в неряшливость. Освободившись от своего прежнего «эстетического» содержания, писания Кузмина с каждой новой вещью все определеннее делались болтовней безо всякого содержания вообще. Зинаида Петровна дрянь и злюка, она интригует и пакостит, у нее длинный нос, который она вечно пудрит. А подпоручик Ванечка похож на ангела… вот и тема для повести, а то и для романа. И ставшая предательской «прекрасная ясность» придает все более мертво-фотографический оттенок пустым «разговорчикам» неинтересных персонажей…
Как же это случилось?
Сбритая борода, сорт духов, ресторан, где Кузмин завтракал, повторяю, – факты первостепенные в его биографии. Такова уж его «женственная» природа: мелочи занимают одинаковое место с важным, иногда большее. Судьба таких писателей целиком зависит от «воздуха», которым они дышат, – как бы талантливы они ни были. Даже так талантливы, как Кузмин.
Вначале Кузмин попал в блестящую среду – лучше нельзя было для него придумать. Он поселился в квартире Вячеслава Иванова, и все лучшее из написанного Кузминым – написано под «опекой» этого – может быть, единственного за всю историю русской литературы – знатока, ценителя,
Жизнь у В. Иванова была именно то, что Кузмину было нужно. Он стал писать уверенней, «звук» его поэзии становился все чище.
Но произошло охлаждение, и Кузмин от Иванова уехал. Жить один он органически не мог – немного времени спустя его уже окружает новое общество, тоже литературное. Он опять живет под одной крышей с другим писателем. Жить Кузмин один не мог – ему нужен был «воздух», чтобы дышать. Но вот воздух найден. И Кузмин дышит им так же свободно, как воздухом ивановской «башни».
Теперь он под опекой писательницы Н., автора «Гнева Диониса», – живет у нее. Теперь она дает ему литературные советы. Эстетические правоведы и юнкера, перекочевав за «мэтром» в гостеприимные салоны этой салонной писательницы, – довольны. Здесь гораздо веселей, чем на Таврической. Доволен и Кузмин – нет над ним «никакого начальства», никто его не «направляет», никто не «рассчитывает на его эрудицию», когда ему лень после хорошего обеда вести умные разговоры. Здесь, за глаза и в глаза, называют его гением и на каждое его слово ахают от восторга…
…Михаил Алексеевич – вы русский Бальзак!
…Кузмин – это маркиз, пришедший к нам из дали веков…
…Он выстрадал свою философию…
Автор «Гнева Диониса», знаменитая писательница, внушает своему новому «союзнику»:
– Вы тонкий. Вы чуткий. Эти декаденты заставляли вас ломать свой талант. Забудьте то, что они вам внушали… Будьте самим собой.
Забыть так нетрудно. Стать «самим собой» так приятно. Писать, не ломая таланта, – так легко. Теперь не то что переделок – и помарок не бывает.
И, главное, – никаких мудрствований, никаких подводных течений: Зинаида Петровна дрянь и злюка и вечно пудрит нос. А подпоручик Ванечка – ангел…
…Charmant, charmant…[5]
…Он выстрадал свою философию…
– Как вы думаете, включать мне эти стихи в книгу? – спрашиваю я у Кузмина.
Кузмин смотрит удивленно:
– Почему же не включать? Зачем же тогда писали? Если сочинили – так и включайте.
Он сам «включает» все, что написалось. Пишет, между прочим, что придется. Сонет-акростих, и поэму, и слова для балета. На одной странице стихи о сивилле, явившейся поэту (правда, они посвящены Н., что несколько смягчает их важный тон), а на другой:
На самом деле собирался идти сниматься. За завтраком у Альбера – об этом проекте заговорили, пришла рифма весна – Боасона, а там и весь «стишок». Придя домой, Кузмин аккуратно переписал его в тетрадку. Собирая новую книгу – не забыл вставить и этот.
…Зачем же не включать? Если написали, так и включайте…
Сочиняет стихи на ходу. Шел к вам – вот, сочинил по дороге. Пишет музыку – в комнате, где играют дети сестры. Басы на рояле ему не нужны: дети колотят по басам изо всей силы. А с другого бока, на клавишах повыше, Кузмин подбирает новую песенку, стряпает свою «музычку с ядом».
Прозу пишет прямо набело. «Зачем же переписывать, у меня почерк хороший?..»
Сестры – тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы…
Сестры «прекрасная ясность» и «опасная легкость» – ваши приметы тоже одинаковы, для невнимательных, для не желающих быть внимательными глаз…
