И редко чье имя произносилось с большим вниманием и надеждой, чем тогда имя Кузмина. И не только читателями, но и людьми, чье одобрение вряд ли можно было заслужить не по праву, – В. Ивановым, Иннокентием Анненским. Для лучшей части тогдашней поэтической молодежи имя Кузмина было самым дорогим.
Они пленительны и сейчас, его ранние вещи. И сейчас, когда очарование новизны прошло, а все недостатки этой поэзии проступили. Перечтите «Сети», «Осенние озера», первые три тома рассказов, «Куранты любви». При всех «частностях» – это прекрасное достояние русской литературы. И это, я думаю, в ней останется.
Но:
…Зачем же переписывать – у меня почерк хороший… …Если написали – так и включайте…
…Он выстрадал свою философию…
…В начале будущей недели пойдем сниматься к Боасона…
Прекрасная ясность – опасная легкость.
У Кузмина было все, чтобы стать замечательным писателем. Не хватало одного – твердости. «Куда ветер подует».
Ветер подул сначала в сторону бульварного романа, потом обратно к стилизации, потом к Маяковскому, потом еще куда-то. Для судеб русской поэзии эта «смена ветров» уже давно стала безразличной.
Василеостровская вдова-чиновница, колебавшаяся, сдавать или не сдавать комнату Гумилеву, говорила:
– Конечно, вы господин солидный… Слава богу, я господ знаю… Собственный домик, говорите, в Царском? Так, так. Комнатку, чтобы было где переночевать, когда наезжаете?.. Так, так. Понятно, нынче с поездами мучение. Верю, сударь, и понимаю; знаю, слава богу, господ. Мне такой жилец, как вы, – самый подходящий. Только… Желаете, я вам адресок дам, недалеко, тут же на Тучковом – тоже комнаты сдаются. Вы поглядите, может, подойдут…
– Да зачем я пойду глядеть? Мне у вас нравится.
Вдова жеманно улыбалась:
– И вы мне нравитесь, господин. Слава богу… Вижу, с кем имею дело. Собственный домик… Жилец тихий, образованный…
– Ну, так что ж? Давайте по рукам. Завтра же и перееду.
Вдова помолчала минуту.
– Тут же, на Тучковом. За углом. Хорошие комнаты, светлые. Одна подполковница сдает. Сходите, господин, вам пондравится… А я, извиняюсь, – опасаюсь…
– Чего же вы опасаетесь?
– Да ведь вы сами сказали, что поеты. А в поеты, известно, публика идет, извиняюсь, не того… Женщина я старая, мне покой дороже. Сходите, господин, к генеральше…
Как это ни обидно, надо сознаться, что устами старухи говорила житейская мудрость. «Шла в поэты» публика действительно «не того» – странная, шалая, беспокойная…
Поэт Владимир Нарбут ходил бриться к Молле – самому дорогому парикмахеру Петербурга.
– Зачем же вы туда ходите? Такие деньги, да еще и бреют как-то странно.
– Гы-ы, – улыбается Нарбут во весь рот. – Гы-ы, действительно, дороговато. Эйн, цвей, дрей – лосьону и одеколону, вот и три рубля. И бреют тоже – эйн, цвей, дрей – чересчур быстро. Рраз – одна щека, рраз – другая. Страшно – как бы носа не отхватили.
– Так зачем же ходите?
Изрытое оспой лицо Нарбута расплывается еще шире.
– Гы-ы! Они там все по-французски говорят.
– Ну?
– Люблю послушать. Вроде музыки. Красиво и непонятно…
Этот Нарбут был странный человек.
В 1910 году вышла книжка «Вл. Нарбут. Стихи».
Талантливая книжка. Темы были простодушные: гроза, вечер, утро, сирень, первый снег. Но от стихов веяло свежестью и находчивостью – «Божьего дара».
Многое было неумело, иногда грубовато, иногда провинциально-эстетично (последнее извинялось тем, что большинство стихов было подписано каким-то медвежьим углом Воронежской губернии), многое было просто зелено – но все-таки книжка обращала на себя внимание, и в «Русской мысли» и «Аполлоне» Брюсов и Гумилев очень сочувственно о ней отозвались. Заинтересовались стихами, заинтересовались и автором – где он, каков? Оказалось – Нарбут, брат известного художника Егора Нарбута. Обратились к художнику с расспросами. Тот покрутил головой:
– Братишка мой? Ничего, парень способный. Только не надейтесь – толку не будет. Пьет сильно и вообще хулиган…
– Где же он?
– У себя в Саратовской, именьице там у него. Пьянствует, должно быть, – осенью у него всегда кутеж: урожай продал.
– А в Петербург не соберется?
– Соберется, не беспокойтесь. Особенно теперь, как вы его по «Аполлонам» расхвалили. Успеете познакомиться… И пожалеть о знакомстве успеете…
Разговор шел в ноябре. А в январе секретарь «Аполлона» был вызван в суд свидетелем по делу сотрудника «Аполлона», «дворянина Владимира Нарбута». Нарбут собрался наконец в Петербург и в первый же вечер был задержан «за оскорбление полицейского при исполнении служебных обязанностей». Ночью, по дороге из «Давыдки» в какой-то другой кабак, подзадориваемый сопровождавшими его прихлебателями, пытался влезть на хребет одного из коней Клодта на Аничковом мосту и нанес тяжкие побои помешавшему ему городовому…
Нарбут приехал в Петербург не для того только, чтобы оседлать чугунного скакуна, уплатить по суду соответственный штраф и завести литературные знакомства. У него была цель и посерьезней – удивить и потрясти и Петербург и литературу.
