Женщина всегда женщина – Лариса Рейснер, говоря, что она «комарси», немного прихвастнула: «комарси» был, собственно, ее муж, мичман Раскольников. Сама же Рейснер носила всего лишь звание «заместительницы комиссара по морским делам» – «замком по морде» (тоже ничего себе чин: по-буржуазному вроде товарищ министра).
Я познакомился с Ларисой Рейснер несколько раньше, чем она начала появляться в литературных салонах, а ее стихи о маркизах – в средней руки журналах. Если не ошибаюсь, познакомился я с ней весной 1913 года.
Среди множества высокопочтенных профессоров, с которыми мне приходилось в Петербурге встречаться, было несколько не таких уж почтенных, как это ученому и седовласому профессору полагается. Ничего предосудительного они не делали, люди были разные, разных наружностей, разных вкусов и разных специальностей, – но во всех было нечто их объединяющее, неуловимое и явное в то же время, какой-то флюид «непочтенности», распространявшийся от этих вдумчивых лысин, солидных очков, «благоухающих седин», казалось бы, неотличимых от прочих седин и лысин, составлявших гордость петербургского ученого мира. Но вот все же что-то неуловимое их отличало. Это не было мое личное впечатление. Как раз об отце Ларисы Рейснер Гумилев как-то, смеясь, сказал:
– Знаешь, смотрю я на него, и меня все подмывает взять его под ручку: «Профессор, на два слова, – и, с глазу на глаз, ледяным тоном: – Милостивый государь, мне все известно».
– Ну?
– Затрясется, побледнеет, начнет упрашивать.
– Да что же тебе известно?
– Ничего решительно. Но, уверен, смутится. Обязательно какая-нибудь грязь водится у него за душой.
Теперь, кстати, то неуловимое, что чудилось когда-то не мне одному в этих людях, таких разных, и таинственно их объединяло, – приобрело форму более реальную, ощутимую не только одной бездоказуемой «интуицией»: большинство профессоров и доцентов с этим мистическим «душком» составляет ныне цвет «марксистской» профессуры…
Был (кажется) 1913 год, была (наверное) весна. С островов по Каменноостровскому тянуло блаженной свежестью петербургского апреля. Я шел медленно: идти было очень приятно, цель же моей прогулки была очень скучная. По поручению одной редакции, где я недолго и довольно малоуспешно исполнял обязанности секретаря, я шел переговариваться с профессором Рейснером о каких-то переделках и сокращениях в какой-то его статье.
По широкой лестнице ультрамодернизированного дома я поднялся на третий этаж. Лакированная дверь, медная доска: профессор Рейснер. Но на мой звонок никто не открывал. Я позвонил еще – то же самое. Может быть, звонок испорчен? Я хотел постучать и толкнул дверь. Она без шума распахнулась.
Из прихожей прямо против меня была видна большая белая комната с роялем и цветами – гостиная, должно быть. Окно в ней было «фонарем», большое зеркальное стекло, ничем не завешенное, на сад и розовое вечереющее небо.
На фоне этого окна стояли девочка лет пятнадцати и мальчик – морской кадет. Они не слышали, как я вошел. Должно быть, они ничего не слышали: они целовались.
Они стояли, отодвинувшись друг от друга. Она – положив руки на погоны, он – осторожно держа ее за талию, совершенно так, как на наивных английских картинках изображается «первый поцелуй».
Первый или нет, поцелуй был очень продолжительный. Что мне было делать? Я кашлянул. Морской кадет отдернул руки и быстро отвернулся к окну. Девочка слабо ахнула, потом, мотнув белокурой головой, пошла мне навстречу. Лицо ее пылало, глаза блестели. Признаюсь, когда она подошла ближе, я позавидовал морскому кадету, с независимым видом теребившему свой рукав, – так прелестна была его подруга. Она была совершенной красавицей.
Профессор, заодно с дочерью, должно быть, меня проклял. Я потревожил его послеобеденный отдых: его острое личико было заспано и помято. Но принял он меня с преувеличенной, прямо одуряющей любезностью. Еще пенсне, со сна, плохо держалось на его носу и розовела разогретая подушкой щека, а он уже протягивал мне сигару, потчевал портвейном и говорил, говорил – сладко, вкрадчиво, «душевно». Говорил о молодежи, о святом искусстве, о свободе, идеалах, светлом будущем человечества и о многих других высоких и глубоких предметах, о которых со мной, секретарем редакции, пришедшим по делу, пожалуй, можно было бы и не говорить.
Голос у профессора Рейснера был удивительно мягкий, удивительно «подкупающий». Так же мягко, так же «душевно», помню, звучал этот голос на каком-то официальном собрании в Доме ученых перед голодными и заморенными «дорогими коллегами» из числа тех, которые из-за отсутствия в их природе указанного выше «флюида» в число «красных звезд» не попали, скромно перебиваясь между торговлей собственными портьерами и академическим пайком. Душевно и подкупающе профессор говорил о «святой науке» и, попутно, о своих заслугах перед ней:
– Достаточно сказать, что в числе моих учеников есть трое ученых с европейскими именами, десять командиров Красной армии, четыре (особенно бархатная модуляция) председателя Чека.
