По пустому мосту навстречу мне медленно приближается человек. Он идет тихо, похлопывая ладонью по перилам, явно не торопясь. Вот остановился, закуривает, швырнул спичку на лед. Точно не касается его осадное положение и все «из него вытекающее». Может быть, так и есть. Тогда – неприятная встреча. «Хождение» до шести, и трудкнижка моя в порядке… но все-таки…
Из-под барашковой шапки выбивается вьющаяся седоватая прядь. Под глазами резкие «мешки», еще резче глубокие морщины у рта. Широкие плечи сутулятся. Руки зябко засунуты в карманы. И безразличный, холодный «отсутствующий» взгляд.
Это не чекист, проверяющий документы. Это Блок.
Минуту мы стоим под красным небом, на пустом мосту, слушая выстрелы. Несколько глухих – это с фортов; грохочущий – с броненосца.
– Пшено получили? – спрашивает Блок. – Десять фунтов? Это хорошо. Если круто сварить и с сахаром…
Он не оканчивает фразы. Точно вспомнив что-то приятное, берет меня за локоть и улыбается.
– Стреляют, – говорит он. – Вы верите? Я не верю. Помните, у Тютчева:
Мертвецы палят по мертвым. Так что кто победит – безразлично.
– Кстати, – он улыбается снова. – Вам не страшно? И мне не страшно. Ничуть. И это в порядке вещей. Страшно будет потом… живым.
Зимой 1913 года, что-то очень рано по петербургским понятиям, – меня разбудила прислуга. «К вам господин. Говорят, по литературному делу». Я протер глаза и посмотрел на визитную карточку. Михаил Александрович Ковалев? Такого знакомого у меня не было. Кто бы это мог быть? Неужели издатель, пленившийся моими стихами в «Аполлоне» или «Гиперборее» и пришедший покупать у меня собрание сочинений? Чем черт не шутит!.. Не без волнения я приказал провести посетителя в гостиную, пока я оденусь. Но одеться мне не пришлось – гость уже входил в дверь.
– Лежите, лежите, – быстро-быстро заговорил он, картавя и пришепетывая. – Лежите, – я к вам на минуту. Что? Можно здесь сесть? Что? Я сейчас уйду, а вы продолжайте спать. Как у вас холодно. Что? Спите с открытой форточкой? Ах, это очаровательно, но я не могу. Можно простудиться, схватить чахотку, умереть. Что? У меня слабые легкие…
Он вдруг встал в позу, точно балерина, собирающаяся сделать прыжок. Голова чуть набок, пальчики в сторону, ноги в третьей позиции. И быстро-быстро, нараспев, прошепелявил:
И прибавил, жеманно улыбаясь:
– Я – поэт Рюрик Ивнев. Это мои стихи.
Пока он проделывал все это, я, несколько ошеломленный, его рассматривал.
Тоненькая, «щуплая» фигурка. Бледное худое «птичье» лицо как-то подергивается, голубоватые глаза близоруко щурятся. Одет старательно и небрежно: костюм хороший, но помят, в пыли, на фалде прилипла нитка. Башмаки не вычищены, щегольской галстук на боку. И растерянная улыбка, растерянное подергивание, растерянное «Что? Что?» – за каждым словом…
– Я поэт Рюрик Ивнев. Это мои стихи. Что? – Прочел – и опять своей шепелявой скороговоркой: – Как я нашел ваш адрес? Мне Н. сказал… Знаете… этот… он бывает (тут «птичье» личико приосанивается) в доме моего дяди X., государственного контролера. Что? Этот Н. прочел мне ваши стихи, и я в них влюбился. Что? Я даже наизусть их запомнил. Погодите, как это? Да.
– Вот в это «образовала», – протянул он, – я и влюбился. И я пришел сказать вам это. А теперь я уйду, а вы спите… Что?
Я поблагодарил его за любезность и поспешил разъяснить небольшое недоразумение: стихи, только что прочтенные, не мои. Это стихи Виктора Гофмана, всем известные, давно перепечатанные разными календарями и чтецами-декламаторами. Так что…
Ивнев удивился чуть-чуть:
– Не ваши? Гофмана? Как странно! Впрочем, это все равно – ведь они так к вам подходят…
Я предложил ему подождать меня в соседней комнате.
– Сейчас я оденусь, и будем пить кофе…
Птичье личико надменно наморщилось:
– Кофе? Благодарю, я уже пил свой утренний шоколад. И вообще – который час? Ах, господи, четверть одиннадцатого. В двенадцать я завтракаю у княгини С., надо заехать домой, переодеться. Княгиня такая прелестная женщина… Вы встречались? Что? Я вас непременно познакомлю… Ах, ах, как поздно…
Он кивнул и убежал, подергиваясь на ходу. На кресле осталась забытая им перчатка. Она была щегольская, светло-желтой замши, на шелковой подкладке. Но для январской погоды мало подходила, особенно с распоротыми по швам пальцами…
С некоторых пор Рюрик Ивнев – постоянный гость в «Бродячей собаке».
