– Скоро, скоро, детушки, забьют фонтаны огненные, застрекочут птицы райские, вскроется купель слезная, и правда Божья обнаружится.
– Аминь, аминь…
– Que Dieu nous bénisse[6].
И хозяин, растерянно улыбаясь, щурится и нюхает английскую соль.
Это в 1915–1916 годах. Понемногу состав посетителей меняется. В 1917-м в кресле, где Клюев вещал о «Купели слезной», – Анатолий Васильевич Луначарский сладко и гладко беседует о марксизме. Те же или такие же лицеисты почтительно слушают, так же хозяин подергивается, улыбается и нюхает английскую соль. И в жарко натопленных комнатах-футлярах так же душно и усыпительно пахнет немного ладаном, немного духами, немного Распутиным, немного Циммервальдом…
В 1918 году Рюрик Ивнев, встретив меня на улице, предлагал мне: хотите служить у нас? Не хотите? Но почему? Советская власть – Христова власть.
И растерянно улыбаясь:
– Я ведь не революционную службу предлагаю вам, не в Чека, – тут он задергался, и в глазах мелькнула знакомая «сумасшедшинка», – хотя у нас всякая служба чистая, даже в Чека, да, даже в Чека. Но я вам не это предлагаю: нам всюду нужны люди – вот места директора императорских театров, директора Публичной библиотеки свободны. А? Почему не хотите?
Я смотрел на этого «сильного мира сего», так легко распоряжающегося директорскими постами, на его мордочку, дергающуюся щеку, разорванную рубашку, измятый костюм и чувствовал к нему необъяснимую, острую, пронзительную жалость, почти нежность. Так и в Чека чистая служба? Ну, что ж. Блаженны нищие духом…
– Не хотите? – он дернулся, по-воробьиному приосанился. – Очень жаль. Но… может быть, вы думаете, что у нас бог знает кто служит, сброд какой-нибудь? C’est plein de gens du monde!..[7]
Перед самым большевистским переворотом мне понадобилось зачем-то повидать беллетриста Муйжеля.
Помнит ли кто-нибудь еще это имя? Имя – пожалуй, но уж писаний, наверно, никто. Муйжель был один из так называемых писателей «с убеждениями», писавших «из народной жизни» суконным языком. Писатели этого рода держались от прочей литературы, «декадентской и беспринципной», в стороне. У них были свои читатели, свои Сент-Бёвы – Фриче и Бонч-Бруевич, свои собственные «с убеждениями» поэты, вроде некоего Черемнова, отрывок из стихов которого я до сих пор твердо помню:
Далее в стихах, столь же проникновенных, пояснялось, что царское правительство спит у крокодильей пасти и пляшет на вулкане.
Не помню уж, что мне могло понадобиться от Муйжеля, человека совсем другого литературного круга, чем тот, к которому принадлежал я. Я его едва знал, за три года войны ни разу, кажется, не встречал его долговязую, унылую фигуру. Но вот понадобилось что-то. Адрес, который мне сообщили, оказался адресом какого-то военного учреждения – штаба, управления. Я спросил Муйжеля. Через минуту ко мне вышел щеголеватый прапорщик.
– Вы к командующему X. дивизией? Его нет. Он на фронте.
– Да нет же. Я к Муйжелю, писателю.
– Точно так. Это он и есть. Только он теперь на фронте. Впрочем, если что-нибудь спешное, могу передать по прямому проводу…
…«Это он и есть»… Муйжель, надежда Фриче? В крылатке, с убеждениями, с калошами, с перхотью на воротнике пиджака!..
Впервые тогда я с неотразимой ясностью почувствовал, что «дело плохо». «Дело» было действительно плохо: через месяц должно было произойти то радостное событие, десятилетний юбилей которого не так давно отпраздновали
В 1917 году то, что Муйжель «генерал», – меня поразило, потрясло. Но к чему не привыкаешь? Когда в 1919 году я встретил на Невском двадцатидвухлетнюю красивую, надушенную и разряженную женщину и услышал от нее:
– Приходите к нам. Адмиралтейство, главный подъезд. Ведь я, – очаровательная улыбка, – «комарси», – я не удивился.
А «комарси» значило – командующий морскими силами.
Серые глаза блестят, подкрашенные губы улыбаются… Шубка голубая, платье сиреневое, лайковая перчатка благоухает герленовским «Фоль арома»…
И – «комарси»…
И я – не удивился почти. Что же такое? Была барышня Лариса Рейснер, писавшая стихи о маркизах. За барышней ухаживали, над стихами смеялись. И вот теперь эта барышня – «комарси» – может сейчас же распорядиться, чтобы Балтийский флот шел бомбардировать Финляндию… Что же такое, дело житейское. В 1919 году вообще мало чему удивлялись. Разве уж чему-нибудь в самом деле колоссальному. Окороку ветчины, например.
Я поцеловал руку командующему флотом в синей шубке и обещал как-нибудь зайти.
– Непременно, непременно приходите… Адмиралтейство, главный…
