На маскарадах, вернисажах, пятичасовых чаях и полунощных сборищах все те же лица, те же разговоры. Проходят годы, точнее, сезоны, меняются фасоны пиджаков и узоры галстуков. Больше ничего не меняется. Это быт. Началось это после 1905 года, кончится в 1917-м.
Страшно кончится.
Общественность? – Скука. Политика? – Пошлость. Работа? – Божье наказание, от которого «мы», к счастью, избавлены. Богатые – тем, что у них есть деньги, бедные – тем, что можно попрошайничать у богатых.
Маскарады, вернисажи, пятичасовые чаи, ночные сборища. Мир уайльдовских острот, зеркальных проборов, в котором меняется только узор галстуков.
Кончится это страшно. Но о конце никто не думает.
Кончится это так. Когда в оранжерейную затхлость жизни, «красивой и беззаботной», ворвется февраль 1917 года, те, в ком этот «быт» не доконал еще человека, – опрометью бросятся на «свежий воздух». И чем больше осталось человеческого, тем стремительней бросятся, тем менее рассуждая…
А резкие перемены температуры – опасная вещь.
1916 год, зима. Поздно – часа три ночи. В гостиной полутемно и тихо. Час назад здесь толпилось и болтало много народу – слышались музыка, пение, смех. Но теперь гости разошлись, старшие отправились спать, и только в углу, в неярком желтоватом свете лампы, «полуночничают» молодой хозяин и несколько его приятелей. Гостиная петербургская, и молодые люди «петербургские». Эстетический вид и эстетический разговор.
Один из собеседников выделяется – одет он каким-то мужичком из балета. Розовая рубашка, золотой поясок, гребень на тесемочке. Впрочем, весь этот туалет тот же «дендизм», хоть и навыворот. И на
Это все молодые поэты. Разговоры о стихах, чтение стихов. Вот – мужичок нараспев читает. Талантливо, даже очень талантливо… если бы только не портила сусальная «народность», та же самая, что в гребешке и поясочке.
Вслед за ним читает черноглазый хозяин:
За хозяином – какой-то белокурый подросток. Тоже не бездарно, тоже гладко и звонко, тоже «легко», приятно для слуха и не задевает сердца. Одни стихи лучше, другие хуже, один образ удачен, другой нет, – но это не важно. Важно иное – и в стихах и в разговорах какая-то странная пустота. На ухо приятно – сердца не задевает. Недаром час тому назад, в той же гостиной, эти и такие же молодые люди с гладкими проборами и гладкими стихами наперебой просили Кузмина петь еще и еще. И тот, поблескивая своими странными глазами на окружающих юнцов, пел:
– Еще, еще, Михаил Алексеевич…
– Еще, еще.
И «мужичок» в своей шелковой косоворотке туда же. И ему по вкусу.
– Михоил Лексеич, про ангела спой…
…1916 год. Неудачи на фронте все грознее. Революция в «воздухе». Да, конечно… Но ведь мы – поэты, что мы можем сделать? А раз не можем – остается одно:
Кузмин поет. От его безголосого, сладкого пения, от его томного, странного взгляда, от этих наивных словечек и простеньких мотивов идет незаметный – но страшный яд. Тот самый, защиты от которого просят в молитве св. Ефрема Сирина, «Дух праздности»…
Старый яд – верный яд. Временами казалось – выветрился. Нет, не выветрился, все тот же. Оттого-то и нравится так это безголосое пение – что идет от него вечное, верное, неотразимое… «Дух праздности»… Кузмин тут ни при чем. И слушатели ни при чем. Ему нравится, и им нравится. Вот именно это, а не другое. Не Блок, не Сологуб, не Леонид Андреев – мало ли кто. Нет, сейчас власть над этими человеческими душами, без всякого сомнения, в этих смугловатых руках, жеманно касающихся клавиш. Кузмин тут ни при чем – не он, так другой. И слушатели ни при чем – время такое.
1916 год. Неудачи на фронте. Близость революции – как подземный гул. Да, конечно… Но ведь мы поэты, что мы можем?
И мужичок туда же:
– Михоил Лексеич, спой про яблоню…
