А ведь он, хоть в оперной косоворотке, хоть и с золотым пояском, – а в самом деле – деревенский парень. И чтобы попасть в эту блестящую гостиную, ему пришлось многое снести, и не в области «обманутой любви и раннего разуверенья», а в самой жестокой, житейской. Все, что испытали когда-то все русские самоучки, стремившиеся «из тьмы к свету». Известно, какой нужен «напор», чтобы не погибнуть на пол-, на четверти пути. Хватило напору, все вынес, не погиб… И сидит в шелковой рубашке, в золотом пояске, с подвитыми кудрями. В порыве к «разумному, доброму, вечному» хватило сил все перенести. И вот – добился-таки. Паркет блестит, египетские папиросы дымятся, и за эраровским роялем подрумяненный денди, поблескивая пенсне, воркует и картавит.
Сеет…
«Разумное, доброе, вечное»? То, о чем так сладко и жадно мечталось когда-то в грязной избе, при дымящей лучине, за замасленным букварем?
Оно самое. В 1916 году, в Петербурге, в разгаре войны, накануне революции, в самом утонченном, самом избранном кругу истина формулируется так:
Сомнений, что это истина, – никаких. Да никто и не хочет сомневаться. Всем нравится. Именно это – а не другое. И никто не виноват.
Пришло время – и яд действует. Пришло время, и яду нельзя сопротивляться…
Каннегиссер в 1917 году писал:
«О доблестях, о подвиге, о славе» – он давно мечтал. «Радостная смерть» за Россию, за свободу, за человечество – ему давно мерещилась. Но какая жестокая разница между тем, что мерещилось, и тем, что оказалось в действительности.
Нет – подвал Чека, сухой треск нагана.
Мало кто знает, что убийца Урицкого – был поэтом.
«Настоящим поэтом»? Да, настоящим. Если бы он просто «писал стихи», как большинство молодых людей его возраста и круга, – не стоило бы о них упоминать.
Но Каннегиссер был впрямь поэтом. Он погиб слишком молодым, чтобы дописаться до «своего». Оставшееся от него – только опыты, пробы пера, предчувствия. Но то, что это «настоящее», видно по каждой строчке.
Так вот – убийца Урицкого был поэтом. А что такое поэт? Прежде всего существо с удвоенной, удесятеренной, утысячеренной чувствительностью. Покойный лейб-медик Карпинский, удивительнейший психоневролог, говорил:
– Понимаете, если отрезать палец солдату и Александру Блоку – обоим больно. Только Блоку, ручаюсь вам, в пятьсот раз больнее.
Не знаю, как насчет пальцев, но в области душевной уверен, что «Блоку» всегда больнее, чем «не Блоку», безразлично, солдату или банкиру. Такова уж суть «поэтической природы». Непоэтам нечего на это обижаться. Гордиться, вероятно, тоже нечего…
Итак, Урицкого убил не простой «русский мальчик». Урицкого убил – поэт.
…На Миллионной схватили, как затравленного зверя. Отвезли в Чека. Что с ним делали там, как допрашивали? Грозили, что его мать, отец, вся семья будут расстреляны, уже расстреляны. Говорят – истязали. Долгие недели в тюрьме в ожидании казни… Никакого просвета, никакой надежды…
Каннегиссера очень долго не казнили. Зачем это было нужно – не знаю. Долгие недели такой «жизни» даже трудно себе представить. А ведь он «прожил» их и, кроме страшной судьбы, которую сам себе выбрал, оставался тем же Ленечкой Каннегиссером, двадцатилетним, влюбленным, гордым…
Солдату, когда ему режут палец, если и «не так больно», как «Александру Блоку», – все же страшно, невыносимо больно.
А тут еще эта адская «таблица умножения»:
Красивый × двадцатилетний × веселый × влюбленный × гордый… и еще поэт.
Уже здесь, в Париже, я видел последнюю фотографию Каннегиссера, снятую за два или три дня до казни.
Когда родных Каннегиссера выпустили спустя несколько месяцев из тюрьмы, даже мебель из их квартиры оказалась наполовину вывезенной. От бумаг, писем, фотографий, разумеется, ничего – если уж и рояль взяли в качестве «вещественного доказательства».
И, вернувшись, после долгих месяцев, из тюрьмы, родители Каннегиссера не нашли ни одного портрета своего казненного сына.
«Все уничтожено», – ответили в Чека на просьбу вернуть хоть одну фотографию.
В кабинете следователя было несколько человек. Когда отец Каннегиссера был уже на улице, его окликнули. Чекист в кожаной куртке, один из бывших в кабинете. Он протягивал фотографии:
– Вот. Нам всем раздавали. Возьмите.
И, помолчав, прибавил:
– Ваш сын умер как герой…
Два маленьких бледных отпечатка, такие, как делают для паспортов.
Особенно страшен один, в профиль. Это – Каннегиссер? Тот, которого мы знали, красивый, веселый, гордый мальчик?
