— Отчего же? Я у васъ не спрашиваю кого. Да это мн и не нужно знать. Я спрашиваю только, знали-ли вы это дьявольское чувство, которое меня теперь совсмъ измучило. Я знаю, что моя любовь къ графин можетъ пройти. Она можетъ завтра сдлать что-нибудь, за что я ее возненавижу. Прежде я думалъ, что я способенъ убить ее, но теперь вижу, что если она такая… Такихъ убивать не стоитъ, такихъ можно только презирать. Такъ вотъ, скажите! Понимаете-ли вы то чувство, которое во мн? Бывало-ли съ вами что-нибудь такое? Любили-ли вы? скажите, княжна! Я не отстану! грустно улыбнулся Шепелевъ.
Василекъ сидла по прежнему, закрывъ лицо руками. Ей казалось, что она стоитъ на краю обрыва, на краю пропасти, въ которую ей хочется броситься. Она чувствовала, что сейчасъ бросится и погибнетъ. Она сейчасъ непремнно скажетъ ему одно слово, которое все превратитъ въ прахъ. Онъ испугается, онъ перестанетъ бывать. То чувство, которое явится въ немъ къ ней, будетъ, вдобавокъ, оскорбительно, горько для нея! Ихъ братскія отношенія будутъ уничтожены сразу. А, между тмъ, Василекъ чувствовала, что вотъ сейчасъ онъ повторитъ свой вопросъ, а она отвтитъ, бросится въ эту пропасть!
Шепелевъ протянулъ руки, взялъ ее за руки и отнялъ ихъ отъ лица. Онъ почувствовалъ, что эти руки дрожатъ, но не понялъ. Онъ увидалъ ея совершенно измнившееся лицо съ страдающимъ выраженіемъ, онъ увидалъ что-то новое, странное, тревожное въ ея великолпныхъ, вчно спокойныхъ глазахъ, но тоже не понялъ.
— Понимаю, выговорилъ онъ, — это для васъ тяжелое воспоминаніе. Простите меня! Такъ, стало быть, вы знаете, или хоть знали, какъ я мучаюсь теперь. Вы все-таки любили, или можетъ быть до сихъ поръ любите?
Посл первой мгновенной тревоги, Василекъ остановила на его лиц тотъ ясный и глубоко западающій въ душу взоръ, который такъ ненавидлъ князь Глбъ, который такъ часто тяготилъ многихъ. Но только въ этомъ взор теперь, была глубокая, безконечная скорбь. Она долго глядла на юношу и вымолвила наконецъ:
— Да, любила и люблю теперь. И кого? — вы знаете!
Шепелевъ широко раскрылъ глаза. Онъ не понималъ.
— Нтъ, не знаю. Ей-Богу! Вдь не дядюшку-же моего… усмхнулся онъ.
Но, въ эту минуту, сидвшая передъ нимъ княжна вдругъ зарыдала и, закрывъ лицо, быстро вышла изъ горницы.
Шепелевъ, наконецъ, понялъ… и доброе чувство шевельнулось въ немъ!
Между тмъ, въ палатахъ фельдмаршала Разумовскаго все приняло праздничный видъ и все было готово къ пиру, на который государь самъ назвался.
Безчисленное количество дворни, козачковъ, гайдуковъ, скомороховъ въ разноцвтныхъ фантастическихъ костюмахъ, ожидали създа гостей и самого императора.
Въ большой зал, выходившей окнами въ садъ, былъ накрытъ обденный столъ, сверкавшій при лучахъ заходящаго солнца близной скатертей и серебромъ. Столъ былъ убранъ цвтами и большими канделябрами изъ литаго серебра, изображавшими различные роды охоты. Каждый канделябръ имлъ боле пуда вса и каждый изображалъ какое-нибудь развтвленное дерево, подъ которымъ группировались кругомъ ствола фигуры охотниковъ въ иноземныхъ платьяхъ и какіе-нибудь зври; на одномъ кабанъ, на другомъ медвдь, на третьемъ лиса или волкъ и т. д. Канделябры эти были подарены покойной государыней и выписаны изъ Парижа. Домъ Алекся Григорьевича Разумовскаго былъ, что называется, полная чаша. Состоянія фельдмаршала никто не зналъ и самъ онъ почти счетъ потерялъ своимъ доходамъ. Это было самое огромное состояніе въ Россіи, и въ ту минуту, когда въ государственномъ казначейств было только милліонъ двсти тысячъ рублей наличными деньгами, графъ Алексй Григорьевичъ имлъ нсколько милліоновъ.
Посл кончины императрицы весь домъ его былъ отдланъ чернымъ сукномъ съ плерезами, и онъ думалъ оставить этотъ трауръ на два, на три года, а теперь, по капризу государя, приходилось придать дому праздничный видъ ровно черезъ пятъ мсяцевъ посл кончины государыни.
Но, если палаты приняли праздничный видъ, освободившись отъ чернаго сукна, крепа и газа, то самъ хозяинъ далеко не имлъ веселаго и праздничнаго вида.
Въ ту минуту, когда государь, Жоржъ, Гольцъ и другіе гости собирались на пиръ, графъ Алексй Григорьевичъ сидлъ у себя въ кабинет въ полномъ мундир и во всхъ орденахъ, но лицо его было особенно мрачно и тревожно. Причина этому была не маловажная.
За два дня передъ тмъ, другъ и наперсникъ брата гетмана, Тепловъ, былъ у него, уговаривая открыто стать на сторону императрицы, въ случа, если произойдетъ въ Петербург какое-нибудь дйство въ ея пользу. Разумовскій отказался на отрзъ, онъ общалъ только остаться безпристрастнымъ зрителемъ, а въ случа всеобщаго поворота въ пользу Екатерины, присягнуть однимъ изъ первыхъ.
