О помощи просить было унизительно – Антон чувствовал себя героем, пошедшим против системы без всяких недоговорённостей и компромиссов. Система начала охоту на него, и он отбежал в сторону на то расстояние, где система не сможет его поймать. Нет, сможет, конечно, но не так запросто, как Леонида Развозжаева в домайданном Киеве.
Да, он не просил о помощи, но очень на неё надеялся. Иногда обращался к тем, кто покинул Россию до него или примерно в одно с ним время. Просил совета. Ответы приходили обтекаемые, нейтральные, по сути бесполезные: заключить контракт с каким-нибудь университетом, читать лекции, придумать проект и подать заявку на грант.
Под конец отведённых девяноста дней Антон вспомнил, что у него есть еврейские корни. Вернее, помнил всегда, но тут они могли реально пригодиться.
Собрали имущество, которое уместилось в двух больших чемоданах и трёх рюкзаках, и вылетели в Тель-Авив.
Через минуту после выхода из аэропорта Антон понял, что здесь они жить не смогут. И в глазах Елены, уроженки Брянска, прочитал то же самое. Другая планета, другая атмосфера, другой мир.
Но деваться было некуда, и больше месяца Антон пытался устроиться в Израиле. Его не приняли с распростёртыми объятиями. Наоборот, всячески давали понять, что он самозванец, решивший присосаться к священной земле. Задавали вопросы о вероисповедании, и Антон отвечал, что верит в человеческий разум; израильские чиновники морщились. Спрашивали о еврейской крови, Антон говорил, что бабушка по папе была еврейкой из Витебска, в двадцатые годы стала большевичкой, переехала в Москву, работала в одном из комиссариатов; чиновники снова кривились.
Цены в Тель-Авиве оказались запредельные, сбережения таяли, как лёд на солнце, ручейки поступлений после публикации постов обмелели – писалось плохо из-за жары. Вдобавок макбук умер. Как сказали в мастерской, они не выдерживают здешней влажности. Разве что держать под кондиционером. В номере, который удалось снять Антону, кондишена не было…
Жара, сломанное орудие труда, капризничающая дочка, потухшая жена, плоская пустыня за окном… От отчаяния Антон связался с украинскими активистами и спросил, смогут ли они их принять. И последовал прямой ответ с той интонацией, что раньше его смешила, а теперь стала милой, обещающей уверенность и защиту:
– Да какой разховор! Приезжа-айте! Двери открыты! Всё будет!
И спустя два дня Антон с женой и дочкой оказались в Киеве.
4
В Киеве у него было немало знакомых. В том числе по писательскому цеху, из которого он давно вышел – проза не шла, и он себя не насиловал. Главным для него давно стали тексты в интернете. Как Антон их называл, фельетоны.
Да, знакомые были, но они не спешили с ним повидаться. Даже те, кто вроде как выступали за нового украинского президента Порошенко, разделяли мнение, что Россия захватила Крым, что она стоит за сепаратистами Донецка и Луганска.
Но появились другие люди. Рассказывали Антону об ужасах войны в Донбассе, о жизни в Украине после Януковича; они помогали устроиться.
Атмосфера в Киеве Антону нравилась. Такая – послереволюционная, свежая… Правда, если сравнивать с Октябрьской революцией, тут был не восемнадцатый год, а примерно двадцатый: крайне правых, тех, кто шёл в авангарде революции, оттёрли, но так всегда бывает; митингов и демонстраций стало меньше, споры не такие горячие.
Украина пыталась сделаться цивилизованным, европейским государством. Если бы не война на её востоке…
Антон стал писать посты с призывом помочь беженцам с Донбасса, солдатам украинской армии, раненым, покалеченным… Денег поступало удивительно много.
Тем же занимался по ту сторону Трофим Гущин. Собирал средства, отправлял гуманитарные конвои, сам возил лекарства, продукты, да и – он этого особо не скрывал – обмундирование, приборы ночного видения, бронежилеты сепарам…
Андрей Шурандин избрался депутатом Госдумы и с журналистики переключился на практику малых дел: помогал отдельным обитателям рушащегося Мордора.
Много времени Антон проводил перед телевизором. Он поставил «тарелку» и мог смотреть российские каналы. «Россия 24», «Первый», «ТВЦ», «Звезда»… Везде Украина была в центре внимания. И везде продолжали кричать: «Бандеровцы! Бандеровцы!» Антон бандеровцев не видел, речей, восхваляющих Бандеру, не слышал.
Просматривал соцсети бывших приятелей и товарищей. Почти все, казалось, были довольны тем, что творится в России, некоторые явно раскаивались, что участвовали тогда, в одиннадцатом-двенадцатом годах, в протестах, часть восхваляла Путина, делилась фотками из Крыма… Да, Путин очевидно победил Россию, она была им очарована, видела в нём единственного защитника. Аналогия с Германией тридцатых становилась всё отчётливей.
И Антон окончательно отбросил политкорректность, стал выражаться по-настоящему прямо. «Вы сами заслужили таких слов».
Вот рухнул в Чёрное море самолёт Министерства обороны, на борту которого находились артисты хора Александрова, несколько бригад тележурналистов и врач-филантроп Елизавета Глинка. Самолёт летел на российскую военную базу в Сирии. И Антон написал в «Фейсбуке»:
