Яков Семенович понимал, что играет с огнем. Губанов – это вам не приемная комиссия, и если он что-то заподозрит, все пропало. Но с какой стати он станет что-то подозревать? Кацнельсон всегда умел работать чисто, а до обещанного Губановым крупного куша еще надо было как-то дожить. Эта ситуация даже несколько забавляла Якова Семеновича. Право же, смешно, будучи миллионером, воровать керамзит, чтобы прокормить семью!
Строго говоря, это был смех сквозь слезы. Всякий раз, давая своим “туркам” на подпись липовые платежные ведомости, он думал, что, по сути, ничем от них не отличается: так же, как и простые работяги, он вкалывал за красивые слова о грядущем богатстве. Только он, в отличие от работяг, еще и рисковал, и тысяча долларов, которую ежемесячно выплачивал ему Губанов, казалась Якову Семеновичу смехотворной платой за этот риск. Он стал плохо спать: во сне к нему все время являлся все тот же Губанов, предлагал произвести окончательный расчет и сразу же стрелял Якову Семеновичу в лицо из большого черного пистолета, который всегда висел у него в кобуре под мышкой. Эта кобура постоянно напоминала Кацнельсону запасную мошонку, но чем дольше он размышлял о перспективах, тем меньше юмористических сторон находил н привычке Губанова повсюду таскаться с пистолетом.
Доктор Маслов в эти два дня тоже сделался мрачным и казался постоянно сосредоточенным на обдумывании какой-то архисложной проблемы. На самом деле он третьи сутки подряд уговаривал себя не трусить. В ночь, последовавшую за визитом доктора к Кацнельсону, Сергей Петрович принял важное решение, но Губанов вдруг пропал, как сквозь землю провалился, и за двое суток решимость доктора Маслова несколько ослабла. Он успел напридумывать себе всевозможных ужасов и почти убедил себя в том, что должен, бросив все, бежать без оглядки. В моменты просветления, наступавшие, как правило, после приема внутрь разведенного в той или иной пропорции медицинского спирта, доктор понимал, что его страхи высосаны из пальца и что у него есть, чем прижать Губанова, но вместе с утром наступало похмелье, нужно было идти осматривать больных, и страхи вновь возвращались, заставляя доктора Маслова пугливо вздрагивать и озираться в пустых гулких коридорах главного корпуса.
Губанов появился на стройке на третий день сразу после обеденного перерыва. Его забрызганная грязью белая “ауди”, натужно завывая мотором и выбрасывая из-под бешено вращающихся колес толстые струи совершенно раскисшей глины, медленно вползла в ворота и сразу же безнадежно села на брюхо. Мотор взвыл в последний раз и заглох. Дверца машины распахнулась, и Губанов вышел под моросящий дождь. Его модные блестящие ботинки немедленно по самые щиколотки погрузились в липкую рыжую грязь.
Губанов посмотрел под ноги, длинно выматерился, бросил в лужу окурок и с чавканьем зашлепал к прорабской, волоча на каждом ботинке по несколько килограммов глины.
Навстречу ему уже торопился неизвестно откуда вынырнувший Кацнельсон. На ногах у носатого прораба красовались огромные резиновые сапожища, до самого верха перемазанные рыжей глиной, а на плешивой голове криво сидела ярко-красная пластмассовая каска, из-за которой прораб здорово смахивал на подосиновик-переросток.
Губанов пожал Якову Семеновичу руку и открыл было рот, чтобы отчитать его за бардак на стройплощадке, но тут в нескольких метрах от них с оглушительным треском завелся двигатель бульдозера, и разговаривать стало невозможно. Кацнельсон махнул рукой, приглашая майора следовать за собой, и, скользя по грязи, зашлепал к прорабской.
Губанов снова выругался, не услышав самого себя за ревом мощного дизельного движка и двинулся следом, больше не глядя под ноги – терять было уже нечего.
Прорабская встретила их душным теплом и сложной смесью запахов, в которой без труда угадывались ароматы несвежих носков, табачного дыма и тяжелого мужского пота. Губанов недовольно повел носом и плотно закрыл за собой дверь.
Рев бульдозера сразу сделался тише. Оглядевшись по сторонам в поисках какой-нибудь щепки, которой можно было бы соскрести с ботинок налипшую грязь, и не найдя ничего подходящего, майор пожал плечами и вслед за хозяином протопал в жилой отсек вагончика, где в одном углу стояла двухъярусная кровать, а в другом, у окна, двухтумбовый письменный стол, по совместительству служивший местом для приема пищи. Позади стола виднелся облупленный несгораемый шкаф, поверх которого был установлен черно-белый телевизор “Рекорд” производства восьмидесятых годов, а рядом с сейфом почти до потолка громоздились проволочные ящики, в которых заманчиво поблескивали стеклянными боками водочные бутылки. Напротив входа Губанов заметил дырчатый жестяной кожух электрообогревателя, над которым на кое-как пристроенной палке сохли какие-то неаппетитные тряпки, по виду более всего напоминавшие портянки. Под ногами похрустывали комки высохшей глины, которыми был обильно усран весь пол. Этот хруст заставлял Губанова брезгливо морщиться все-таки Кацнельсон был жутким свинтусом.
