Утром ворота распахнулись, пропуская очередную партию добровольных помощников, и первым вошел стройный крестьянин с сосредоточенным тонким лицом и изогнутыми «тильдой» бровями…
Бескорыстный рыцарь Рек по кличке Шиповник.
За поленницей дети играли в некое подобие чехарды — без улыбок, деловито, будто выполняя ответственную работу. Музыкант перебирал струны своей лютни; Ирена сидела рядом и смотрела, как Рек, подражая крестьянской манере двигаться, разгружает телегу посреди двора.
Телега пришла из-под Высокой Крыши. Несколько мешков муки, окорока, колбасы, масло, даже вино — щедрая жертва должна была покрыть творимые под Крышей грехи. Калеки и сироты будут жевать лепешки, а власть получит некоторую свободу действий — не бывает власти без принуждения, но не расплачиваться же собственными костями за каждый подписанный указ…
Подражатель из Река был некудышний. Наверняка в нем уже раскусили переодетого аристократа — но что же, здесь, в приюте, ряженые появляются чаще, чем где бы то ни было…
А вот бескорыстных рыцарей здесь не бывает.
Бескорыстные не нуждаются в выслуге. Бескорыстные имеют право на бескорыстное добро — а вовсе не на безнаказанное зло…
Ирене захотелось сесть за компьютер. Или добраться, в конце концов, до ручки и листа бумаги, она уже знает, как писать рассказ «О раскаявшемся», знает, какое имя дать Создателю — не Анджей, конечно, и не Кромар, это было бы прямолинейно, но когда-то, во времена их щенячьей влюбленности, у нее было обыкновение называть его «Андрусь»…
…Беседуют ящерица и хамелеон. Хамелеона зовут Милосердие, а ящерицу Раскаяние… Или наоборот? Стоп, стоп. Рассказ называется «О раскаявшемся», а кто раскаялся-то, неужели Создатель?!
Рек мимоходом на нее взглянул. Близился вечер; еще полчаса — и работы будут свернуты, «убогих» позовут на ужин, приходящих работников выдворят за ворота… А это значит, что…
Она в изнеможении закрыла глаза.
Сегодня будет побег. Сегодня она покинет приют. Сегодня… Кажется, что вырваться за двойной забор означает вернуться домой. Добраться до компьютера, написать рассказ за одну ночь, подать в номинационную комиссию Серебряного Вулкана… Ну на кой он ей сдался, этот Вулкан?!
— Что с тобой? — негромко спросил Музыкант.
Она вздрогнула. Старик вот уже несколько дней молчал — у него началось обострение…
— Ничего…
— Я вижу…
Ирена отвернулась:
— Мечтаю о Серебряном Вулкане… Сумасшедшая я. Тебе-то что?
Музыкант вздохнул:
— Тебе бы… темного Толкователя. Надо бы…
— Кого? — Ирена нахмурилась.
— Темного… Толкователя. Того, что учит людей, как от Провидения уклониться… Говорят. А может, врут все… Кто он тебе, тот парень?
— Какой? — снова спросила Ирена, и вопрос прозвучал нарочито глупо.
— Который телегу разгружает…
Ирена обмерла. Вот оно что; тщательная конспирация приводит к тому, что помыслы ее видны как на ладони…
Ирена открыла рот, на ходу пытаясь придумать ответ — но в этот момент в ворота застучали снаружи. Настойчиво, едва ли не грубо; дружно залаяли собаки.
Носатый старичок выбрел на крыльцо. Скользнул взглядом по двору, по повозке, по работнику Реку с мешком на плече; кивнул двум охранникам, выглянувшим из флигеля, и с недовольным видом направился к воротам.
Музыкант взял причудливый, длинно звучащий аккорд.
Время было внеурочное. В такой час пожертвований не принимали, рабочую силу не пускали и новых постояльцев, соответственно, тоже…
Ирена видела, как Рек побледнел под слоем загара и пыли.
— Кто там? — спросил старичок, приоткрывая смотровую щель.
Ответа Ирена не слышала, но старичок вздрогнул, нахмурился, жестом велел охранникам убрать собак. Ворота заскрипели и отворились.
Ирена обнаружила, что стоит за спиной у Река. И что Рек странно держит руку — будто придерживая нечто, висящее под курткой на боку…
Вошедших было двое, они были не «искупанты» и не потенциальные «убогие». Оба в черном, в шляпах с перьями, у старшего в опущенной руке имелся казенного вида свиток с печатью.
— Приказано выдать тебе, лекарь, женщину умом тронутую, чревом в тягости, что была доставлена тебе десять дней назад из дворца Толкователей на содержание и лечение… Вот.
И протянул носатому бумагу. Тот принял ее дрогнувшей рукой, помедлил, обернулся…
Носатый лекарь все еще оборачивался. Ирена все еще пыталась вздохнуть.
Ясно же, что ни с кем не спутают. И вспоминать не придется, кто такая да когда привезли — ее особая примета выдает сразу и с головой. Вернее, с животом…
Рек перемахнул через повозку. В руках у него непонятным образом оказался кинжал; люди в черном шарахнулись. Они явно не ожидали такой встречи, но и реакция у них была побыстрее Ирениной…
Кто-то из «убогих» испуганно закричал. Глухо звякнула лютня. Заливались лаем псы.
— Закройте ворота! — властно рявкнул тот из гостей, что принес свиток с печатью. — Закройте, живо!
И он, и его напарник были вооружены тяжелыми шпагами. Странный белобрысый крестьянин с повадками фехтовальщика оказался между двумя остриями — вместе со своим кинжалом.
Убийство «при исполнении» — не убийство?
