22 февраля 1886 года Чайковский начал вести дневник, который существовал параллельно основному, в котором фиксировал события своей жизни. И начал его композитор именно со своих размышлений о Священном Писании: «Какая бесконечно глубокая бездна между Старым и Новым Заветом. Читаю псалмы Давида и не понимаю, почему их во 1-х так высоко ставят в художественном отношении и во 2-х каким образом они могут иметь что-нибудь общее с Евангелием.
Чайковского волновал вопрос смерти и что уготовано ему за этой чертой, что именно будет прощено, а что нет. 29 июня 1886 года – день именин Петра Ильича, он в Майданове, Кондратьев еще здоров и по соседству снимал дачу. В своем обычном дневнике Петр Ильич описал события дня. Он был не в духе из-за полученного накануне письма от жены Антонины Ивановны, гулял, играл в винт, плохо себя чувствовал. Заканчивается эта дневниковая запись следующим: «По временам днем казалось, что умираю. Написал завещание»[698]. Через год, вернувшись Россию от умирающего Кондратьева, 30 августа 1887 года, Чайковский записал в дневнике: «Клин. Алеша. Дурная погода. А все-таки ужасно приятно было видеть рожу моего Алеши. Дома. Все кажется мне сегодня потускневшим, маленьким, недостаточно обжитым, что ли… В первый раз аппетит за чаем. Ведь я целую неделю или ничего не ем, или с некоторым отвращением. <…> Обед. Прогулка. Письма. Чай. Необычайный наплыв нежности к Алеше. Русская Старина. Прогулялся по полю. Погода серая и осенняя, – но не без приятности. – Дома. Писал дневник за много дней. Гулял. Играл
Также в это время композитор читал и перечитывал трактат Льва Толстого «В чем моя вера?». 21 сентября 1887 года композитор записал в дневнике, что выработал свой символ веры, но все-таки не применяет его к своей молитвенной практике. Чайковский далее пояснил: «Молюсь все по-старому, как учили молиться. А впрочем, Богу вряд ли нужно знать, как и отчего молятся. Молитва Богу не нужна. Но она нужна нам»[700].
Здесь, а также в записи, сделанной днем ранее, 20 сентября 1887 года, Чайковский подробно описал свое отношение к религии, признался в чувствах, которые испытывал еще с детства «насчет Бога Саваофа», – далее поясняя: «Я питал (да и теперь чувства мои не изменились) к Нему чувство удивления, но вместе и страха. Он создал небо и землю, Он и меня создал, – и все-таки я хоть и пресмыкаюсь перед Ним, – но любви нет. Христос, напротив, возбуждает именно и исключительно чувство любви. Хотя он был Бог, но в то же время и человек. Он страдал, как и мы. Мы жалеем его, мы любим в нем его идеальные человеческие стороны»[701]. Чайковский отметил, что год назад «еще боялся признаться, что, несмотря на всю горячность чувств, возбуждаемых Христом, я смел сомневаться в Его Божественности»[702]. Далее композитор писал: «С тех пор
В своих размышлениях Чайковский также оказался близок к идеям толстовской «Исповеди». Так, еще в марте 1884 года он писал Мекк: «Читали ли Вы, дорогой друг, “Исповедь” графа Льва Толстого? <…> Она произвела на меня тем более сильное впечатление, что муки сомнения и трагического недоумения, через которые прошел Толстой и которые он так удивительно хорошо высказал в “Исповеди”, и мне известны»[704].
«Исповедь» Толстого дала Чайковскому почувствовать, что он не одинок в своих исканиях. Все эти бесконечные внутренние метания и поиски, безусловно, находили отражение в творчестве композитора этих лет.
Со своих первых гастролей Петр Ильич вернулся уже не в Майданово, а во Фроловское, где снял у графини Л. А. Паниной часть старинной усадьбы с прекрасным парком. Помимо живописных пейзажей, здесь, в отличие от Майданова, отсутствовали дачники, царила тишина.
