«С большим жаром принялся я за “Ундину”. Уже бо`льшая часть 1-го действия готова. К сожалению (не говори этого Папаше), мое здоровье в последнее время решительно порасстроилось; нервы раздражены до крайности, так что я подчас ослабеваю да совершенного изнеможения. На прошлой неделе я было решил даже уехать куда-нибудь до сентября на отдых, – но раздумал»[272].
В апреле Чайковский озаботился тем, чтобы его «Ундина» в будущем сезоне была поставлена, причем на этот раз в Петербурге. Получив ответ от директора Императорских театров Степана Гедеонова о намерении поставить новую оперу Чайковского уже в ноябре, композитор был преисполнен вдохновением. Также композитора посещали мысли о будущем лете, нервы его действительно были расстроены, на все трудности этого времени накладывались заботы об устройстве брата Анатолия, который заканчивал Училище правоведения. Петр писал брату: «Куда еду, еще до сих пор не знаю, но, по всей вероятности, за границу. Доктор находит для меня необходимым купаться в море и пить какие-то воды»[273].
Но как раз летом 1869 года исполнилась давняя мечта Петра Ильича – он поехал в Каменку. Сюда же съехалась с Ильей Петровичем во главе вся семья Чайковских, кроме старшего из братьев Николая. В Каменке отпраздновали свадьбу Ипполита Ильича Чайковского с Софьей Петровной Никоновой. Модест Ильич вспоминал: «К этому торжественному дню был затеян фейерверк домашнего приготовления, под руководством старого солдата из артиллеристов, служившего при конюшнях Давыдовых. В свободные часы от инструментовки оперы любимым развлечением, кроме прогулок, у Петра Ильича было участие в этих работах. Вместе со всею молодежью он старательно растирал порох и бертолетову соль, готовил гильзы и клеил фонари для иллюминации. Вообще, несмотря на свои 29 лет, что-то совсем детски радостное и наивно веселое постоянно вспыхивало в Петре Ильиче. В обществе своих 19-летних братьев и других молодых людей он временами казался моложе их. Как ребенком в Алапаеве, он продолжал быть изобретателем всевозможных забав. Так, он сначала выдумал спорт “прыганья через канавы”, который увлек всех обитателей каменского общества, не исключая и самого сорокалетнего собственника Каменки, Николая Васильевича. Так точно им придумано было устройство костров во время поездок в лес, и все за ним из кожи вон лезли перещеголять друг друга колоссальностью костра. Одолеть широкую канаву, сравняться ловкостью с лучшим из нас, воздвигнуть самый большой и эффектно горящий костер, судя по его торжествующему виду, по спорам, которые по этому поводу возникали, ему, казалось, было столь же интересно, как добиться успеха одного из своих музыкальных чад»[274].
Работалось Чайковскому, судя по всему, хорошо, так как в конце июля партитура «Ундины» была завершена, а в начале августа композитор вернулся в Москву. В срок опера была представлена в Дирекцию Императорских театров. Не дождавшись ответа, Чайковский вновь обратился к Гедеонову:
«Милостивый государь! Степан Александрович!
В апреле месяце текущего года я имел честь докладывать Вашему превосходительству, что мною вчерне была написана 3-х актная опера “
Ваше превосходительство чрез посредство князя Назарова[275] почтили меня уведомлением, что если моя опера будет совершенно готова к 1-му сентября, то ни в каком случае не позже ноября она будет идти на Мариинской сцене.
Обнадеженный этим обещанием и еще тем, что, как говорила мне певица Меньшикова, Вы предполагали дать ей мою оперу для бенефиса, я оставил все другие предстоявшие мне работы и усердно принялся за инструментовку. В июле опера была готова, а в начале августа через Московскую контору Дирекции театров я препроводил партитуру, клавираусцуг и либретто к г[осподину]
С тех пор прошло более двух месяцев, и я не только не имею сведений о том, когда будет дана моя опера и начнутся репетиции, но даже не знаю, получена ли там партитура и где она находится!
В газетах я читал, что готовятся к постановке несколько новых опер, и только в случае, если останется свободное время, имеется в виду дать и мою оперу. Из этого газетного известия я вывожу то прискорбное заключение, что об моей опере еще нет серьезного разговора, что появление ее на сцене сомнительно. Это для меня в высшей степени неприятно, ибо, отказавшись от всяких других занятий, я усиленно трудился все лето, вполне положившись на обещание Вашего превосходительства и с радостью помышляя об осуществлении так давно лелеянной мной мечты слышать свою оперу в Петербурге.
