Российская премьера Концерта состоялась 1 ноября того же года в Петербурге, в первом симфоническом собрании Санкт-Петербургского отделения РМО; солировал Густав Кросс, дирижировал Эдуард Направник. В рецензии в газете «Голос» Герман Ларош писал: «Как только зазвучали первые аккорды фортепианного концерта г. Чайковского, сыгранного в этот вечер г. Кроссом, как только слушатели почувствовали, что они избавились от Листа, они, я полагаю, пережили то же радостное чувство, которое охватило Данте с Вергилием, когда два поэта после долгих скитаний в смрадном аду, наконец, выбрались из него и над ними опять засияли звезды: E quindi uscimmo a riveder le stelle![364] Мог вскликнуть слушатель, выпущенный из когтей Листа. Кстати же характер интродукции этого фортепианного концерта светлый, торжественный, пышный, словно говорящий: “радуйся, публика! Не все на свете – “Божественная комедия”: бывает и хорошая музыка, бывают мысли грандиозные, без ходульности, гармония благодарная без насыщенности”. По музыкальному содержанию вообще, непритязательный концерт русского мастера гораздо богаче, интереснее, разнообразнее и симпатичнее пресловутой поэмы немецко-мадьярского композитора. Между сочинениями самого г. Чайковского новый концерт занимает весьма и весьма второстепенное место: ни одна из трех последующих частей не держится на уровне прекрасной интродукции, ни один из мотивов (кроме первой темы той же интродукции) не представляет той мелодической красоты, которую мы привыкли ожидать от автора “Ромео” и “Опричника”. В разработке нередко видна поспешность работы, заставляющая композитора прибегать к рутине и общему месту, особенно в первом аллегро беспрестанные секвенции из обращенного доминантсептаккорда и трезвучия производят впечатление каких-то заплат, наскоро нашитых на прорехи. И все-таки, со всеми своими немаловажными недостатками, пьеса эта после Листа подействовала, как оазис среди пустыни. В частностях можно найти много прекрасного и вне интродукции: очень пикантна в своей резкой монотонности тема финала; очень красивы некоторые гармонические последования, разбросанные по всей композиции, особенно педали, в которых г. Чайковский обнаруживает замечательное богатство, находчивость и тончайший слух. Оркестровка достойна автора “Ромео и Джульетты” и до минорной симфонии. Но эта роскошная оркестровка со своим безукоризненным распределением аккордовых интервалов между инструментами имеет и свою обратную сторону: фортепиано, даже при самом искусном письме, бессильно соперничать с таким оркестром; оно стушевывается и становится инструментом аккомпанирующим. В этом виноват исключительно композитор, а исполнитель, при самом богатом таланте и доброй воле, не может спасти сочинение. Г. Кросс играл более чем хорошо: в его игре не только была слышна образцовая техника и умное понимание, неизменно ему присущие, но и любовь к даровитому, хотя и неблагодарному произведению, с которым он знакомил нашу публику. И при всем том г. Кросс был, по необходимости, менее блестящ и эффектен, чем обыкновенно, и не подлежит мнению, что между действием какого-нибудь литольфова концерта и действием того, который мы слышали в субботу, – целая бездна. Совсем не то следует сказать об оркестре. Он, напротив, в новом произведении играет блестящую, первенствующую роль. Но, потому ли, что число репетиций было недостаточно, потому ли, что новый концерт не нравился г. Направнику (несомненно то, что все темпы были слишком скоры) – никогда еще не слыхал в музыкальном обществе такого неряшливого, нескладного, не вместе играющего оркестра. Закрыв глаза и забыв о фортепиано, можно было вообразить себя в итальянской опере»[365].
Даже Цезарь Кюи в своей оценке Первого фортепианного концерта Чайковского оказался благосклонен, в газете «Санкт-Петербургские ведомости» (№ 293) он написал: «Произведение талантливое, но легонькое».
В первой половине 1870-х годов у Чайковского жила собака. По легенде, композитор спас дворняжку, которую мальчишки пытались утопить, отдав в обмен за нее все деньги, которые имелись с собой. Собаку Петр Ильич забрал себе, дав имя Бишка. Но на этом ее приключения не закончились. Композитор 14 сентября 1875 года в письме Модесту Ильичу сообщал: «Я устроился по-старому; разница только та, что живу этажом выше и роскоши поприбавилось. Тот же Ми[хаил] Ив[анович] Софронов, тот же Алекс[ей] Ив[анович] Софронов, та же Бишка. Последняя пропадала четыре дни; я публиковал в газетах, и сегодня какая-то дама, отказавшаяся от
