Первое исполнение Концерта, как уже говорилось, состоялось 1/13 октября 1875 года в Бостоне. Партию фортепиано исполнил Бюлов, дирижировал Бенджамин Джонсон Ланг – американский органист, пианист, композитор и дирижер. Вскоре, 18/30 октября 1875 года, Первый концерт Чайковского еще раз прозвучал в Бостоне в том же исполнении. А 19/31 октября 1875 года Бюлов писал Карлу Клиндворту[360]:
«Исполнение под управлением американца Ланга, которого я нашел и сразу сделал знаменитым, было вполне приличным, а вчера при повторении было принято с восторгом. <…> Критика пока несколько тяжеловесна и не уверена, но она еще больше обратит внимание на Чайковского, как только успех будет подтвержден в Нью-Йорке и Филадельфии. Сообщи о прилагаемых рецензиях, твоему, нашему другу – он, конечно, будет благодарен тебе, ведь это ты впервые вызвал мой интерес к нему»[361].
Клиндворт передал по просьбе Чайковского экземпляр издания клавира Концерта своему другу Бюлову. Пианист откликнулся на полученный экземпляр издания посвященного ему Концерта письмом Чайковскому 1/13 июня 1875 года:
«Милостивый государь и знаменитый собрат.
Несколько дней назад г. Клиндворт любезно передал мне драгоценный подарок, который Вы доверили ему для меня. Примите самую горячую благодарность; я горжусь честью, оказанной мне посвящением этого капитального произведения, восхитительного во всех отношениях.
До сего времени я мог наслаждаться им лишь мысленным взором, будучи чуть ли не инвалидом в своей профессии пианиста со времени последней болезни (достаточно серьезной); но даже одно чтение принесло мне столь великое удовольствие, что я очень надеюсь спустя некоторое время быть в состоянии дополнить его добросовестным изучением на практике Вашего прекрасного концерта. Думаю, что нет нужды уверять Вас, сколь я стремлюсь ответить исполнением, достойным Вашего творения, на весьма лестное доверие, какое Вы изволили проявить, избрав для этой цели мои бедные пальцы.
С моей стороны, может быть, самонадеянно, не зная всех созданий Вашего столь разностороннего таланта, утверждать, что Ваш ор. 23 мне представляется наиболее ярким, наиболее совершенным среди проявлений Вашего творческого дара, которым Вы обогатили музыкальный мир до настоящего времени. По мысли это так самобытно, без каких-либо вычур; так благородно, так мощно; так интересно в деталях, обилие которых не наносит никакого ущерба ясности и единству общего замысла; по форме это столь зрело, столь полно “стиля”, намерение и воплощение сочетаются так гармонично, что я утомил бы Вас, перечисляя все его качества, обязывающие поздравить в равной степени и автора, и всех, кто будет призван наслаждаться им действенно или восприятием. Одним словом, это настоящее сокровище, и Вы заслуживаете благодарности всех пианистов, которые, не будучи пианистами-машинами, воздерживаются заявлять себя пианистами-композиторами. Что касается этих последних, то Вы преподали им суровый урок – мне даже представляется, что у них достанет желания побить Вас каменьями, ибо Вы сочиняете в тысячу раз лучше для их инструмента (который следует называть Вашим в тех случаях, когда это не оркестр), не делая ни малейшей скидки на “трюк”. <…>
Позвольте также выразить Вам самые восторженные поздравления за последовательность частей, их точную пропорцию и размер, за их совокупность, наконец. Весьма удачное вводное Andante перед cosiditto первым проведением в миноре; подобие Scherzo, введенное в Canzonetta, будет также иметь отличный эффект. Все это, хотя и ново и пикантно, совсем не является ниспровергающим вроде Р[имского]-К[орсакова], вроде Ц. К[юи] – и придает в высшей степени интересный драматический колорит, элемент, необходимый каждому инструментальному произведению, начиная с симфонии Бетховена (менее всего необходимо, мне кажется, указывать его в заглавии, от чего Вы благоразумно воздержались).
Мне хотелось бы суметь высказать Вам подробнее и в лучших выражениях, какое удовольствие я испытывал каждый раз, оценивая Ваше прекрасное создание. Оно займет первое место в моих будущих программах»[362].
Чайковский ответил Бюлову:
«Должен Вам сознаться, что я ожидал не без некоторого волнения оценки посвященного Вам концерта. Мне было бы бесконечно грустно, если бы произведение, которое я позволил себе украсить Вашим прославленным именем, не заслужило Вашего одобрения, которое должно было быть to be or not to be для моего концерта. Посудите же, сударь, какой радостью и счастьем преисполнило меня Ваше доброе письмо. Я был далек от мысли, что мое сочинение вызовет с Вашей стороны столь лестные для меня слова Вашего письма. Ваши похвалы меня вознаграждают в стократной мере за моральные унижения и оскорбительные злословия, пережитые в прошлом и ожидающие меня еще впереди на композиторском поприще. Я невыразимо горд и счастлив тем, что заслужил одобрение столь гениального человека, как Вы, сударь, и радуюсь при мысли, что мое произведение удостоится чести Вашего образцового исполнения»[363].
