Более развернуто 9 января Петр Ильич написал брату Анатолию, в момент очередного приступа меланхолии и острого чувства одиночества, нахлынувших на композитора после минувших праздников: «…я еще находился под сильным впечатлением удара, нанесенного моему самолюбию никем иным как Рубинштейно[м]. Он под пьяную руку любит говорить, что питает ко мне нежную страсть, но в трезвом состоянии умеет раздражить меня до слез и бессонницы. При личном свидании я расскажу тебе, как было дело. Да и [Н. А.] Губерт твой тоже обозлил меня по тому же поводу. Эти господа никак не могут отвыкнуть смотреть на меня, как на начинающего, нуждающегося в их советах, строгих замечаниях и решительных приговорах. Дело идет о фортепьянном концерте, который я целые два месяца писал с большим трудом и стараниями; но это несчастное произведение не удостоилось чести понравиться г.г. Рубинштейну и Губерту, которые выразили свою неапробацию очень недружеским, обидным способом. Если принять в соображение, что они считаются моими друзьями и что во всей Москве нет никого, кто бы мог с любовью и вниманием отнестись к моему сочинению, то ты поймешь, что мне было очень тяжело <…> Я очень, очень одинок здесь, и если б не постоянная работа, я бы просто ударился в меланхолию. <…> Представь, что я теперь часто и подолгу останавливаюсь на мысли о монастыре или чем-нибудь подобном. Пожалуйста, не вообрази, что я чувствую себя и физически скверно. Здоров совершенно, сплю хорошо, ем еще лучше, – а так расс[ент]иментальничался по поводу твоего письма»[357].
Что действительно произошло в декабре 1874 года, какие именно замечания высказал Николай Рубинштейн в отношении нового детища своего друга и коллеги, остается загадкой. Но впоследствии Рубинштейн неоднократно с огромным успехом исполнял Первый концерт, став одним из главных пропагандистов этого произведения.
С Первым концертом связана еще одна легенда, появившаяся с легкой руки Кашкина, а также Модеста Ильича о том, что на рукописи автографа партитуры было выставлено посвящение Николаю Рубинштейну, которое композитор зачеркнул и написал – Гансу фон Бюлову[358]. Возможно, изначально у Чайковского было намерение посвятить сочиняемый фортепианный Концерт Рубинштейну, тем более композитор рассчитывал на него как на первого исполнителя. На рукописи Чайковского действительно есть зачеркнутое посвящение, но оно адресовано Сергею Танееву. Танеев в этот момент был еще восемнадцатилетним учеником Московской консерватории, но уже начиналось его дружеское и творческое общение с Петром Ильичом, выходящее за рамки отношений учитель – ученик. Факт первоначального посвящения Чайковским Первого концерта Танееву свидетельствует о каких-то важных и серьезных для композитора основаниях для такого шага. Можно предположить, что Танеев в истории сочинения к тому моменту уже сыграл некую важную роль. Кроме того, Сергей как пианист был учеником Николая Рубинштейна и уже к этому моменту вел успешную концертную деятельность, как солист выступал в концертах РМО.
Ганс фон Бюлов, которому в конечном итоге Чайковский посвятил свой Первый концерт, – всемирно известный пианист, ученик Ференца Листа. Бюлов был одним из страстных и преданных почитателей творчества Чайковского и пропагандистом сочинений композитора в Европе. Еще в апреле 1874 года пианист впервые исполнил Тему и вариации фа мажор (соч. 19). Чайковского.
Оценки Чайковским пианизма Бюлова, сделанные им в статьях на выступления пианиста, свидетельствуют о том, что именно стиль игры музыканта, его известность в России и мире послужили основанием для посвящения и передачи ему права первого исполнения Концерта № 1. Чайковский неоднократно присутствовал на концертах Бюлова в России, в своих критических статьях характеризовал игру пианиста следующим образом: «Прежде всего слушатель поражается неслыханным развитием техники г. Бюлова. Чистота его игры безусловна, безупречна, абсолютна. Нечаянно задетая клавиша, гамма с недочетом кое-каких ступеней, аккорд, взятый скачком фальшиво, – всего этого при самом злонамеренном придирательстве вы не отыщете в игре г. Бюлова. У него – руки, обладающие эластичностью резины и устойчивостью стали, легкостью воздуха и, если нужно, тяжеловесностью гранита. Словом, всем физическим условиям сильной виртуозности г. Бюлов отвечает с излишком. Что касается художественной стороны его исполнения, то она отличается спокойной объективностью, тонкою отделкою малейших подробностей, нюансировкой столь же изящной, сколько и чуждой всякой аффектации. У него нет той вдохновенной порывистости, субъективного воспроизведения играемого, которые составляют главнейшую черту артистов противуположного закала, но зато он очаровывает слушателя, ни на мгновение не покидающею его безупречною изящностью и глубокою обдуманностью и целого, и подробностей. Сочетание стольких превосходных качеств дает в результате артистическую индивидуальность необыкновенно интересную»[359].
