В том же письме Чайковский словами излагает Надежде Филаретовне содержание симфонии, произведения, рассказывающего о борьбе человека с неизбежным роком: «Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно главная мысль… Это фатум, это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачны, которая, как дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непо[бе]дима, и ее никогда не осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать»[422].
Грезы, воспоминания, воображение дают возможность лишь на время забыться от тяжелой действительности. Симфония заканчивается финалом, в котором Чайковский использовал тему русской песни «Во поле береза стояла». Композитор писал:
«Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам. Картина праздничного народного веселья. Едва ты успел забыть себя и увлечься зрелищем чужих радостей, как неугомонный фатум опять является и напоминает о себе. Но другим до тебя нет дела. Они даже не обернулись, не взглянули на тебя и не заметили, что ты одинок и грустен. О, как им весело! Как они счастливы, что в них все чувства непосредственны и просты. Пеняй на себя и не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем»[423].
В итоге композитор приходит к следующему выводу: «Жить все-таки можно»[424]. Симфония создавалась с декабря 1877 года и в эскизах была завершена в мае. Дальнейшая работа над произведением совпала с самыми драматичными событиями жизни Чайковского.
<p>В плену страстей</p>Начало общения с фон Мекк, замысел Четвертой симфонии совпали для Чайковского с новой сильной и очень страстной влюбленностью Чайковского, объектом которой стал 21-летний Иосиф Котек, тот самый скрипач, ученик Петра Ильича, который познакомил композитора с Надеждой Филаретовной. Впервые свои чувства Чайковский крайне эмоционально излил в письме 19 января 1877 года брату Модесту:
«Я влюблен, – как давно уж не был влюблен. Догадайся в кого? Он среднего роста, белокур, имеет чудные, коричневые (с туманной поволокой, свойственной сильно близоруким людям) глаза. Он носит pince-nez, а иногда очки, чего я терпеть не могу. Одевается он очень тщательно и чисто, носит толстую золотую цепочку и всегда хорошенькие из благородного металла запонки. Рука у него небольшая, но совершенно идеальная по форме. Она столь восхитительна, что я охотно прощаю ей некоторые искажения и некрасивые подробности, происходящие от частого соприкосновения кончика пальцев к струнам. Говорит он сильно в нос, причем в тембре голоса звучит ласковость и сердечность. Акцент у него слегка южнорусский и даже польский, ибо он родился и провел детство в Стороне Польской. Но этот акцент в течение 6-летнего пребывания в Москве сильно омосквичился. В сумме, т. е. сложивши этот акцент с ласковостью голосового тембра и прелестными губками, на которых начинают вырастать пушисто-белокурые усики, получается что-то восхитительное. Он очень неглуп, очень талантлив к музыке и одарен вообще натурой изящной, далекой от всякой пошлости и сальности. Я его знаю уже 6 лет. Он мне всегда нравился, и я уж несколько раз понемножку влюблялся в него. Это были разбеги моей любви. Теперь я разбежался и втюрился самым окончательным образом»[425].
Петр Ильич поведал брату все детали их взаимоотношений: «…страсть бушует во мне с невообразимой силой, голос мой дрожит, как у юноши, и я говорю какую-то бессмыслицу. Однако же я далек от желания телесной связи. Я чувствую, что если б это случилось, я охладел бы к нему… Мне нужно одно: чтобы он знал, что я его люблю бесконечно, и чтоб он был добрым и снисходительным деспотом и кумиром. Мне невозможно было скрыть мои чувства к нему, хотя сначала я очень старался об этом. Я видел, что он все замечает и понимает меня… Тут меня прорвало. Я сделал полное признание в любви, умоляя не сердиться, не стесняться, не гнать меня, если я наскучаю, и т. д.»[426].
В том же письме Чайковский написал о своем обещании Котеку сочинить для него произведение: «Мы говорили о пиэсе, которую он велел мне написать для его великопостного концерта. Он повторял, что рассердится, если я не напишу этой пиэсы»[427]. Обещание было исполнено. Зимой 1877 года Петр Ильич написал и посвятил Котеку блестящую концертную пьесу «Вальс-скерцо» для скрипки с оркестром.
