В октябре 1705 года капитан одного из таких судов — голландского фрегата — получил, по обыкновению, приглашение на банкет в доме петербургского губернатора. Но прежде ему пришлось уступить настойчивым просьбам лоцмана, который вводил корабль в гавань, зайти к нему пообедать. Домик лоцмана был довольно невзрачный — одноэтажный, бревенчатый, состоявший всего из трех комнат: спальни, столовой и кабинета; в нем не было ни печей, ни дымоходов, как будто лоцман жил здесь только летом. В то же время было видно, что хозяин непременно желал, чтобы его жилище походило на европейский дом: слюдяные окна были большими, с переплетами на голландский манер, кровельная дранка была уложена и покрашена так, что создавала видимость черепицы, а обтесанные бревенчатые стены были раскрашены под кирпичную кладку. Но в целом дом был убогий и какой-то низкий, словно вросший в землю, — рослый лоцман при желании мог бы достать край крыши рукой.
Молодая жена лоцмана потчевала гостя всеми традиционными блюдами русской кухни. Не желая остаться в долгу, капитан в конце обеда вынул из дорожной сумки кусок маслянистого сыра, штуку полотна и предложил их хозяйке взамен на разрешение ее поцеловать. Женщина зарделась.
— Не упрямься, Катя, — сказал лоцман, пощупав материю, — полотно славное, и у тебя выйдут такие рубашки, о каких ты в молодости и не мечтала.
В эту минуту скрипнула входная дверь. Капитан обернулся и обомлел — в дверях стоял петербургский губернатор в расшитом золотом мундире, увешанном орденами, и кланялся лоцману!
У кого в гостях ему случилось отобедать, капитан догадался сам, а вот о лоцмановой жене пришлось попытать знающих людей.
Около года назад, пируя в петербургском доме Меншикова, Петр увидал разбитную девицу, с удовольствием присаживавшуюся на колени то к одному, то к другому гостю; ее теплый грудной голос звучал так обволакивающе, так маняще… Это была Марта Скавронская, бесцеремонно изъятая Данилычем у безропотного Шереметева. К тому времени от пасторского воспитания в ней не осталось и следа, и она казалась чрезвычайно довольной своей новой жизнью.
Царю не стоило большого труда столковаться с Данилычем насчет его наложницы. Меншиков ловил свое счастье всеми способами, в том числе и бабьим повойником — благо пример Лефорта и Анны Монс стоял перед глазами. Своя баба при царе — это же необыкновенная удача! Марта величественно перекочевала в цареву опочивальню. Вскоре она приняла православие под именем Екатерины Васильевской (царь звал ее Катеринушкой, а чаще — просто маткой). В крестные отцы Петр дал ей не кого-нибудь, а своего сына. Царевич Алексей с большой неохотой подчинился отцовскому требованию. Не успел батюшка одну немку с рук сбыть, как уже другой обзавелся…
Народ и солдатство новую связь царя не одобрили. Пошли толки: не подобает Катерине на царстве быть — она не природная государыня и не русская, а взята в полон и приведена под знамя в одной рубахе, и караульный офицер из жалости надел на нее кафтан… Она с Меншиковым его величество кореньем обвели. Жаль, что на сю пору в Питербурхе нет солдат — губернатор их всех разослал, а то бы над ним с Катериной что-нибудь да было!..
Катеринушка в самом деле как будто обвела Петра: в разгар войны, терпя жестокую нужду в деньгах, скуповатый царь выдал ей аж три тысячи рублей в год на содержание — генеральское жалованье! Да еще и слал подарки — материю, кольца, часы, «устерсы» — в том числе, в каком мог сыскать… В письмах выказывал постоянную заботу о «сердешненьком друге» и беспокоился о ее «непраздности» (в 1705 году Екатерина уже была беременна). В общем, тосковал.
Но Екатерина присушила царя без всякой ворожбы. В отличие от своей предшественницы, простодушная воспитанница Глюка умела дарить, а не только продавать себя. Из всех евангельских заповедей, слышанных ею в мариенбургской церкви, она, по-видимому, твердо усвоила лишь одну: будьте как птицы небесные, не заботьтесь о завтрашнем дне. Екатерина так и жила — одной настоящей минутой. Она была сама непосредственность, не ведавшая ни тревожных забот, ни мучительных сомнений, убежденная в том, что веселье лучше богатства. С нею в жизнь Петра вновь ворвалась радость. Екатерина кстати и ловко умела распотешить царя то всешутейшим князь-папой, то всей сумасбродной конклавией, то бойкой затеей во время пирушки, в которой и сама никогда не затруднялась принять живейшее участие — пьяницей была отменной, будто созданной на пару с дьяконом Пахомом. Не будучи записной красавицей, она никогда и не имела претензии ею считаться, но в ее полных плечах, роскошной высокой груди, в бархатных — то затуманенных, то горящих огнем — глазах таилось столько жгучей страсти, что царю и в голову не приходило отыскивать в ней какие-то несовершенства. И главное — она умела являть горе к его горю, радость к его радости; эта безграмотная женщина так искренне жила его заботами и нуждами, что Петр с удовольствием делился с ней политическими новостями и предположениями на будущее. Не то чтобы он ждал от нее советов, просто ему было приятно это внимание.