Отто не знает, как себя вести. Наш разговор с Ушаковым он слышал. Но, зачем здесь он — Отто фон Брюммер, барон и Андреевский кавалер? Ну, не буду томить моего «спасителя».
— Отто, тут мне на днях побратимы писем из полка привезли, — начинаю «издалека», — там обсказаны все грани твоего подвига.
Достаю стопку гербовой бумаги. Света немного. Но, то, что это не частные послания Брюммер видит. Сглатывает.
Вытаскиваю и кладу на верстак заряженный арбалет. У Отто шпаги с собой нет. Хорошо сработал Анучин. Но, нож может и быть. Хотя… куда он в случае чего денется.
Барон бледнеет. Пятится.
— Я тут все их свидетельства свел в кучу, и по минутам разложил, — говорю, глядя на Отто.
Между нами, ещё станки. На них ничего острого и тяжелого нет. Я подготовился. Так что не успеет он на меня броситься.
— А вот, кстати, ещё росписи твоих карточных успехов и долгов, — продолжаю давить, — касса моя цела, да в ней столько и нет, откуда дровишки?
— К… какие д-д-ровишки… — выдавливает из себя Брюммер.
Про дрова я сказал по-русски, но Отто уразумел. Учится, скотина. Ну, слушай тогда дальше.
— Золотые такие, — беру арбалет поднимаю его, выпаливаю резко, — французские?
Застыл Отто. Но, мечется. Глазки как забегали. Но, молчит, тварь. Заклинило.
— Ты не молчи, любезный. Облегчи душу. А то скоро от Ушакова мастер придёт, — он языки развязывать умеет, вот и дыба есть на месте…
Отто присев слегка, оглядывается. Крестится. Кажется, созрел фрукт.
Падает. На колени. Сука! Его так труднее достать. Верстак мешает. Встаю.
— Всё скажу! Попутал бес! Не губи, батюшка! — скулит старик.
Я на чеку, но вижу, что осел.
— Всё скажу! Только не говори Государыне-Матушке!
Понял гад, чем приход мастера из Тайной канцелярии грозит. Но, глаза уже не бегают.
— Анучин! — кричу, не отводя от своего гофмаршала глаз, — ты здесь?
— Здесь, Ваше Императорское Высочество! — кричит Иван.
— Подержи пока этого борова под прицелом!
— Держу уже, Цесаревич! — орет не по Уставу Лейб-Ккомпанец, впрочем, этого казуса ни в одном Уставе нет.
— Ну, Отто, пой, — говорю вкрадчиво, — Анучин, конечно, человек Матушки, но, немецкого не понимает. А я понимаю. Так что приступай.
Барон прислоняется к дыбе и начинает «петь». Самозабвенно. Даже, кажется, что исповедуется, во всяком случае душу облегчает. Слушаю, мотаю на ус. Может и прощу Отто. Ну как прощу, заставлю для меня работу особую делать. Так что пусть прохрюкается кабанчик. А я послушаю.
Пока.
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 25 мая 1743 года.
Где творятся события в наш просвещённый восемнадцатый век? На фронтах и в высоких кабинетах. А кто формирует общественное мнение? Газет и журналов практически нет даже в Санкт-Петербурге. Никаких соцсетей не существует априори. Тогда кто и что?
Очень просто. От Петербурга и до самых, до окраин, от южных гор до северных морей, повесточка и общественно значимые события происходят на всяких местных светских или купеческих сборищах, где собирается местная элита, общается, выпивает, чинно танцует или пускается в лихой пляс. В провинции, конечно, и труба ниже и дым пожиже.
Но, у нас же сам стольный блестящий Санкт-Петербург! Век-то просвещённый! У нас, может, и собираются купцы в трактирах делать свою негоциацию, но великолепный Императорский Двор — это элита элит Империи. Самые-самые сливки. Поэтому и собираются приличные люди на сходку на всякие праздники и балы, Государыней устраиваемые.
Людей посмотреть, себя показать, узнать расклады при Дворе и в столице, что там за границей и на войне, какие виды на цены, поручкаться, раскланяться, потолковать. Императрице напомнить о своём существовании.
Делается это и на таких балах, как сегодня. Особенно на таких.
Роскошный Императорский Бал. Музыка. Разряженные гости по одному или парами, а то и семействами (конечно, только старшие дети, которые представлены ко Двору). Самые родовитые подходят к Государыне, чтобы приветствовать Её Императорское Величество. Кому-то она улыбнётся, кому-то скажет пару слов, а кого-то ограничит сухим прохладным кивком.
Вообще, бал и прочие подобные мероприятия, это, ко всему прочему, смотр и показ потенциальных невест и женихов. Обсуждаются возможные партии, молодые люди и их родители присматриваются, и изучают варианты.
Пришёл мой час выйти на сцену.
Объявляют на весь зал:
— Его Императорское Высочество Государь Цесаревич-Наследник Престола Всероссийского, Владетельный Герцог Голштинский Пётр Фёдорович! Внук Петра Великого!
Да-да. Так звучит мой титул полностью.
С высоко поднятой головой торжественно вхожу в зал. Что ж, Матушка вернула меня в высший свет, и весь высший свет, все его представители, представительницы и особенно молодые барышни, смотрят на меня. Смотрят по-разному. У всех разный интерес к моей не очень скромной персоне. Киваю сиятельным мужам и матронам, слегка улыбаюсь их дочерям, но, нигде не задерживаюсь ни на мгновение. Трон там, впереди.
Уверенно, но, без суеты, гордо склоняю голову перед Матушкой-Императрицей. Говорю:
