В общем, суть да дело, брат пока укатил, работа да дела, а в пустом доме стало твориться безобразие. Соседи часто слышали по ночам звон бутылок и пьяный голос, распевающий всякие песни, сообщали, конечно, участковому. Он днем приходил, толкался в закрытую дверь, обходил кругом дом, задумчиво изучая запертые окна, вглядывался в заколоченный чердак, крутил головой, вздыхал: «Чудеса!» и уходил, пожав в недоумении плечами. Наконец, вечные жалобы ему надоели, и он засел на всю ночь в кустах сирени, что росла напротив дома, наблюдать, к чему и как, решил сам во всем разобраться. И вот, когда даже неустанно зудящие над ухом комары перестали доставать его, когда незаметно подкравшаяся дремота смежила веки, он вздрогнул и увидел, нет, ясно увидел. На крыльце дома стояла, покачиваясь, пьяная фигура. Кто-то высокий, стройный, с широкими плечами, но невероятно пьяный, едва державшийся на ногах, так его качало, постоял-постоял на крыльце, а потом вошел в избу. Тут же зажегся свет и в окошке, которое, отродясь, занавесок не видывало, возник утопленник, тот самый Серега. Участковый его мгновенно узнал. Целый вихрь непривычных мыслей пронесся у него в голове. Затряслись руки и тихохонько, не сводя глаз с ожившего покойничка, участковый отполз куда-то совсем уже далеко, в темноту, чуть ли не на чьи-то грядки и побежал, побежал, спотыкаясь, падая, прямой наводкой к дому священника. Голова шла кругом, а зубами выбивал такую дробь, что разбуженный трелью дверного звонка, батюшка напужался. Кое-как, все-таки, совладав с собой, участковый рассказал все как есть и тут же наотрез отказался вернуться к дому утопленника. Нечего делать, священник пошел один. Долго, из темноты, в изумлении наблюдал он покойника. Смотрел, как тот нарезал себе огурцов и наливал водки в стакашек, слышал, как пел протяжным дребезжащим голоском. Даже услышал громкое икание пьяницы и тут не выдержал. Батюшка был очень смелым человеком, подошел и постучал в окошко, да, вот так просто взял и постучал. Серега немедленно подскочил, обрадовано кинулся к окну, распахнул створки:
– А ваше христовое благородие пожаловало! – закричал он, наклоняясь из окна.
Батюшка наморщился, пахло вполне осязаемым перегаром.
– Заходите, не брезгуйте! – орал, меж тем, Серега. – Выпейте со мною, грешником!
Крутанулся, цапнул откуда-то стакашек, плеснул туда водочки. Священник ступил на крыльцо, дернул дверь и увидел замок, обыкновенный такой, амбарный замок был, естественно, заперт. Тут же куда и девалось мужество.
– С нами, крестная сила! – охнул он.
– Ну, что же вы, батюшка? – надрывался Серега, – не хотите в дверь взойтить, так пожалуйте в окно!
Отец Игорь, так звали священника, мужчина видный, осанистый, басистый, напугался немного, вспомнив рассказ участкового, что утопленник в двери вошел… А утопленник, видя его растерянность, радостно зазывал:
– Ну что же вы, в окно, говорю, лезьте!
Священник перекрестился и полез в окно. Оказавшись внутри, огляделся с сомнением. Повсюду лежала домашняя пушистая бурая пыль и в углах, и на столе, даже на подоконнике, на который упирался дрожащей рукой священник. В комнате было не убрано, захламлено. Но на столе, действительно, лежали разрезанные напополам свежие огурцы, и стояла наполовину уже опорожненная бутылка водки. Серега торчал перед батюшкой, держал в руке стакашек и улыбался глупой улыбкой пьяного человека. Должно быть невдомек ему было, что умер он.
– А чего это дверь-то у тебя заперта на замок?
– Как заперта? – поразился Серега. – Не может быть!
И пошел, все еще со стакашком в руке к двери, стукнул там чем-то и вдруг, заглянул с улицы, засмеялся раскатисто, влез в окно:
– Шутить изволите? Ха, заперта! Вышел я, как ни в чем не бывало.
– На замок заперта, – продолжал настаивать батюшка, взглянул на руку ему, – а где стакашек-то у тебя?
– Где? – растерялся Серега. – Потерял видно.
Отец Игорь пошел в сени, где тускло, но все же светила маленькая лампочка. Стакашек валялся возле запертой двери, на всякий случай отец Игорь взялся за ручку, надавил, не открывается, замок слабо звякнул с той стороны. Серега смотрел из-за его плеча, тенью следовал за священником.
– Чего это? – испуганные глаза и удивление, не ведающее границ.
– А то, – строго сказал ему отец Игорь, – ты вот прошел сквозь двери, а стакашек твой нет.
– Почему? – Серега не понимал, растерялся.
– Он материален, а ты нет.
– Не пойму что-то я, батюшка…
Серега вернулся в комнату, приземлился на старый диван, даже пружины не скрипнули, посмотрел усталыми тоскующими глазами совершенно трезвого и абсолютно потерявшегося человека.
– Утонул ты по пьяни, а теперь вот ходишь, страшно тебе уйти-то! – упрекнул его батюшка.
– Утонул, – повторил Серега, задумался и заплакал, по щекам так горохом и покатились крупные слезы, – помолился бы ты за меня, а?
– Слава тебе, Господи! – перекрестился священник и прикрикнул. – А ну, пошли в церковь!
