Комната в квартире хоть и большая, двадцать квадратных метров, но сплошь заставленная мебелью, из-за двухъярусных кроватей солнца не видать, даже в коридорчике, на скрипучей раскладушке спал старший сын, двухметровый верзила. А тут еще мать плохо себя почувствовала, перебралась с холодной дачи в квартиру, облюбовала итак небольшое кухонное пространство, располагаясь со своими стонами и храпом на небольшом раскладном диванчике.
Нет, встреча с младшей сестрой была нежелательна, да и напрягала как-то мысль, что в свое время старшая выгнала младшую с грудным племянником на улицу, отказала в помощи, наплела небылиц и вообще выставила младшую перед родней и друзьями монстром.
Между тем, младшая сестра не сводила со старшей внимательного взора. Ничего не говорила, только смотрела. От ее взгляда у старшей сестры почему-то побежали мурашки по телу и, встряхнувшись, она решила, будь что будет, хотя бы расспрошу:
– Ну, здравствуй!
Младшая не ответила.
– Здравствуй, говорю! – старшая легко из себя выходила, была обидчива. – Могла бы и поздороваться!
– Здравствуйте! – прозвучал рядом со старшей тоненький голосочек.
Старшая посмотрела. На нее растерянно глядела девушка-подросток. В руках у девушки были последние колготки, те самые.
Девушка пошла прочь, удивленно оглядываясь на оторопевшую тетку.
Старшая завертелась, младшая сестра, как в воду канула.
Обежав весь магазин, старшая выскочила на улицу и застыла, прижав кулаки ко рту, чтобы не заорать.
Младшая сестра медленно истаивала в воздухе, по-прежнему внимательно и без улыбки изучая лицо своей родной сестры.
Прошло время. Старшая сестра покаялась на исповеди, отслужила несколько сот молебнов, сходила пешком куда-то в тьму таракань, во святые места, но младшая сестра не отпускала. Настойчиво, являлась она старшей в самых неожиданных местах.
Старшая видела тонкую, хрупкую фигурку младшей сестры в каждой девушке, каждой молодой матери с ребенком.
Старшая принялась подсчитывать, сколько же лет должно быть ее племяннику, когда его день рождения она уже и не помнила. Но по годам выходило, что парню не менее семнадцати лет.
Наконец, поведав всю историю, как есть, без своего всегдашнего выгораживания и поклепа на сестру, рассказав все седому монаху-прозорливцу, привыкшему выслушивать покаянный бред мирского люда, она получила в ответ его удивленное молчание и затем вопрос, а что собственно, она делает в храме? Монах глядел на нее сердито, кто ты, спрашивал он, как не убийца своей родной сестры и племянника? Схватил ее за шкирку и вытолкнул прочь, из церкви.
Старшая сестра пошла. По дороге она, несколько раз пошатнувшись, присаживалась на бордюры тротуаров. А вставая, разводила руками, чтобы удержать равновесие. Шла на автостопе, будто без сознания. Дошла до квартиры и, не обращая внимания на гвалт детей, вопросы матери, легла на кухне, на раскладном диванчике и померла.
Быстро, легким ветерком понеслась она тогда к Небесам, с вопросом, где же ее младшая сестра, может, жива, билась в ней слабая надежда? Может, можно все исправить, повиниться и опа-на, нет, как нет тех страшных лет, когда младшая в одиночку поднимала своего ребеночка. Но на пороге к вечности младшая сестра ее встретила, не одна, с сыном. Племянник, нежный душой, совсем еще мальчонка смотрел на тетку с отвращением. И пришлось старшей заворачивать оглобли, а тут и черти подоспели, куда как радые заполучить очередную бестолочь, забывшую о великой истине: «Родственники даны в путь, путь на тот свет!» А я добавлю, забежит такой родственник, выставленный родней вон из дома, забежит вперед и сбросит родственничков в геенну огненную и будет прав. Зачем же жить, если не для людей и к чему трястись за свои квадратные метры, когда уже отмерены метры в геенне? Зачем обижать ближнего своего, выдумывать, врать, защищаясь от удивленных взглядов друзей, подруг, когда завтра, а то и сегодня не сможешь оправдаться пред умершим по твоей вине ближним?!.
Ночью Степка Самознаев пришел домой. Перед его носом кто-то помахал руками. Тут же, без предупреждения, Степка кинулся на противника и принялся крушить так, что Илья Муромец обзавидовался бы.
– С кем это ты там воюешь? – крикнул ему до боли знакомый голос.
Степка остановился, едва переводя дыхание. Жена стояла неподалеку и неодобрительно хмыкала.
– Да вот, напали на меня! – попытался оправдаться он.
– Кто? – строго продолжала допрашивать жена.
– Да вот же! – и оторопел.
Рубился Самознаев, оказывается с деревом. Это дерево ему в темноте ветками помахало.
– Олюшка, – припадая, ныл он уже в следующую минуту, – ради Бога, Олюшка, не говори никому, не рассказывай!
Ольга строптиво отворотилась, направилась к дому.
– Олюшка, родная моя, – шептал Степка в спальне и, переходя на нежности, целовал ее в плечо, в шею, в ушко, – прошу тебя!
– Ладно уж, лизунец! – отмахнулась она. – Но отсыпаться поди на печку, перегаром так и шибает, стирай тут после тебя, мучайся!
– Иду, Олюшка! – ворковал он, устремляясь к печке, как есть в одежде, залез, но все же забеспокоился. – А точно никому не скажешь?
