Еж заговорил с ними, рассказал им про похороны отца и про свою не проходящую боль по поводу его смерти. Они спокойно, но внимательно слушали его исповедь, даже постукивать перестали. Дрожащий, полный слез голос его, наверное, странно было бы услышать, скажем, сторожу, но в том-то и дело, что сторож спал, убаюканный выпитой бутылкой портвейна, спал в своей сторожке, крепко запершись, под охраной пяти кладбищенских собак, призраки не любят животных, особенно не любят Они кошек, но за неимением мяукающих созданий, сторож пользовался охраной умных и верных четвероногих. Собаки слышали плач Ежа, но приподнявшись было, тут же и улеглись обратно, хорошо, что призраки заняты и можно отдохнуть от их атак…
Еж дрожа, как в лихорадке, поднялся с колен и шагнул вперед по тропинке. Они в замешательстве толпились вокруг него, его исповедь сбила их с толку. Он беспрепятственно дошел до края кладбища и перешел уже на шоссе, не веря своему счастью, не веря, что Они отпустили его. По обеим сторонам пустынной дороги тянулись непроглядные чащи соснового бора. Сверху светила полная Луна. Через полчаса активного хода покажутся высотные дома окраины города, и Еж радовался, предвкушая уют своей квартиры и мамино ворчание по поводу его ночных гулянок. Но тут… он почувствовал, что Они рядом. Решили его проводить… Они бежали, летели вслед за ним и впереди него, заглядывали ему в глаза, дотрагивались до его волос, плеч, рук, так что он весь покрылся мурашками от страха перед ними. Они не нападали и не угрожали больше, но их неусыпное внимание ему показалось страшнее всего, что он только перенес в своей жизни. Они его сопровождали жадно и неустанно…
Абсолютно беспамятный, он дошел, наконец, до края соснового бора, тут уже начинались кое-какие дома, где-то светились теплым светом окна, где-то были живые люди. Они оставили Ежа сразу, как и не было их никогда. Он остановился и долго смотрел назад, чувствуя, как Они улетают обратно, на кладбище. Еж испытал сильное потрясение, за этот короткий час он повзрослел и почувствовал себя уже не мальчишкой и даже не юношей, а как-то сразу осознал, что может не так долго ему осталось, и он вот так же будет мотаться и ждать, сидя над могилой, на ветке какого-нибудь дерева, ждать своих родных, а не дождавшись, ведь многих забывают, озлобится и станет кидаться вот так же, как многие из этих кидаются на ни в чем не повинных живых, доводя их до исступления. Еж поникнув головой, побрел домой, на залитый светом электрических фонарей асфальт городского тротуара падали его горячие слезы и сердце сжималось от жалости к тем, что улетели обратно, но что же он мог поделать?..
Полная Луна светила по-прежнему отчетливо и ярко, освещая, в том числе могилу отца Ежа и его самого сиротливо приютившегося в лепестках сладко пахнувшей фиалки. Он ждал сына с надеждой и тоской. Твердо веря, что дождется… Кладбище Чурилковское деятельно жило своей жизнью, сверкали в воздухе сотни серебристых крылышек, люди переносились от памятника к памятнику. Вовлекали в свои игры «новеньких», еще растерянных и переживающих свою смерть остро и болезненно.
В сторожке чутко прислушиваясь к суетливой возне призраков, лежали два больших пса и сторож, невнятно творя молитву, выглядывал изредка в окошко. Ему чудилось движение и обманчивые белые тени, проносящиеся низко над землею.
– Ишь, как разыгрались! – задумчиво шептал он про привидений. – Должно быть, к дождю!
А Еж лежал дома, в своей кроватке и думал об отце, он, наконец, решился сходить к нему, завтра же, днем…
В начищенных ботиночках, в шикарном черном костюмчике с белой рубашечкой и галстуке стягивающем шею так, что не вздохнуть. Зато в руках легкая тросточка, на губах легкая улыбочка и, конечно же, вот оно, изящная походочка. Маленький поклон в сторону красиво одетой дамы и уважительный поклон для пожилой матроны, вышагивающей по бульвару в обществе толстого старого бульдога. Бульдог и матрона чрезвычайно похожи, оба еле дышат, оба едва смотрят вокруг, немного прогулялись и домой, баиньки, в теплую постельку. Ах, как он им завидует, он-то не может себе позволить покоя, ему всего тридцать лет и тело просит любви.
Ах, как бы он любил! В его мечтах возникает образ нечто белого и воздушного, чистый облик невесты, а перед глазами маячит девица с опухшей физиономией. У девицы под глазом фиолетовый синяк и губы накрашены неумело, вкривь и вкось. На девице обтягивающая майка и жирный живот с утонувшим пупком выставлен на показ. Здоровенные ляжки едва прикрывает короткая юбка. Девица глядит на него, усмехаясь, все понимает и кивает, подмигивая:
– Сеньор кавалер, угости даму сигареткой!
– Не курю! – сухо говорит он, стараясь обойти девицу.
Но она настырна и обойти себя не дает.
– Ну, тогда дай пятьдесят рублей на курево! – грубо требует она и, угрожая, решительно приближается к франту. – А не то поцелую!
Франт весь передергивается, поспешно лезет в карман и кидает проныре сто рублей, со всех ног бросается в ближайший переулок, где переводит дух:
