Вечером после трудового дня, Валентина выкупалась в реке. Взобралась на мокрый камень, уселась, болтая ногами в воде. Теплые лучи заходящего солнца выхватывали яркую зелень тины покрывающей дно и серые тени полупрозрачных рыбок медленно проплывающих у поверхности.
– Валька, а председатель-то наш в тебя влюбился! – хохотнула подруга, ласточкой прыгнула в воду, подняв тучи брызг.
Подошли женщины, усталые после работы в поле, с удовольствием принялись купаться. Естественно, голышом.
На той стороне реки как ждали, объявились два давешних ухажеров.
– Ой, бабоньки! – заблеяли.
Нисколько не смущаясь, женщины перешли в наступление. Тучи брызг полетели в нахалов и нахалы ретировались, оставив женщин в покое.
Двое бежали, но один остался. Теперь он хоронился за кустом. И глядел, глядел, глядел. Незаметно наступили сумерки, на землю опустилась благословенная прохлада. Со стороны реки донеслось кваканье лягушек, в траве заверещали сверчки.
– Ну, пошла жизнь! – воскликнул Боровицкий с досадой, Валентина с реки ушла.
Звезды мерцали в далекой вышине, призрачные облака беззвучно летели по ночному небу, когда Валентина, наконец, переступила порог своего дома. Сладко потянулась, переоделась в ночную сорочку и нырнула в постель.
А Боровицкий все шел. Он исходил поселок вдоль и поперек, за думами не заметил, как быстро кончилась мостовая, под подошвами ботинок захрустел гравий. Передернулся от омерзения, стойкое ощущение, что идет по костям отчего-то возникло в его душе. Возле дома Валентины остановился, прислушался к тишине, но тут же напрягся, обнаружив прежних приятелей в попытке заглянуть в открытое окно. Мужики друг друга подсаживали, сменяясь, смотрели сквозь листья огуречных зарослей на спящую бабоньку. Заметив председателя, резво перескочили через забор и ушли огородами от праведного гнева главы совхоза.
Потоптавшись немного, Боровицкий не утерпел, подтащил к окну садовую скамейку, влез и уставился на Валентину. И глядел, глядел, глядел… Лишь под утро, опасаясь, как бы кто не увидал, слез со скамейки, отправился домой.
Жил Боровицкий один. Дом содержал в чистоте. Аккуратными рядами вдоль стен тянулись в гостиной полки с книгами. Продолжение этих полок было в спальной и на кухне, где посредине соснового стола стоял глиняный кувшин, доверху наполненный молоком. Рядом с кувшином в плетеной вазочке истекали малиновым соком пышные пироги.
Об одиноком председателе заботились местные женщины. Некая тайная поклонница уже побывала в апартаментах завидного жениха и оставила вкусный завтрак. Благо двери у поселян никогда не запирались и дверные замки, выложенные на прилавке сельпо, оставались не востребованными. Уходя на работу или в магазин, некоторые просто наматывали на дверную ручку веревочку как знак, дескать, хозяина (ки) дома нету.
Воры с их воровскими законами были далеко, о воровстве никто и не слыхивал, на дворе была советская власть, а стало быть, государственная. Люди жили ровно, никто не стремился урвать побольше, закатать в могилу родственников и прибрать к рукам их жилища. Избы часто чинили всем миром, объединяясь, помогали старым одиноким людям и пионеры каждодневно шефствовали над инвалидами, активно подражая гайдаровским тимуровцам.
Валентина не отставала от общины, а заходила с утра пораньше, иногда до рассвета, в избу к бабке Матрене, что жила по соседству. Бабка на старости лет ослепла, компанию ей составил муж, дед Федот. Дед ходил со слуховой трубкой похожей на пастуший рожок, приставляя к уху, он громко говорил:
– А ты ори мне в трубку-то!
Федот к девяноста годам совершенно потерял слух и убивался, что более, никогда не услышит пения соловьев.
– Соловушку бы послушать! – мечтал дед, прикрывая глаза.
– Ишь надумал! – ворчала бабка, ощупью пробираясь по дому. – Тут кабы самим выжить, слава Богу, люди помогают!
У деда Федота кроме глухоты была проблема, он никак не мог согнуть руки в локтях, а ноги в коленях. Замучил ревматизм. Передвигался дед Федот с тростью, а то и с костылями, так ему было легче.
Валентина заходя в избу, тут же сноровисто разводила в печи огонь, варила старикам кашу на завтрак и суп на обед. Быстренько выметала веником сор, протирала пыль и мыла полы.
Старики были ей рады. Называли дочкой и неизменно по ее уходу всплакивали, страдая по двум сыновьям и единственной дочери, погибшим на Великой Отечественной войне.
Их сердца готовы были расколоться еще и потому, что Валентина приходилась подругой погибшей дочурке, в семнадцать лет сбежавшей на фронт медсестрой, в санитарный поезд. Вот этот самый поезд разбомбили фашисты, дочь схоронили чужие люди и где могилка? Неизвестно! Сыны погибли на чужбине, хотя и дошли до самой Германии, схороненные где-то под Берлином, конечно, как до могилок добраться? Никак!
