По магазину мечется ничего не соображающий пьянчужка, заметив новые ценники, он возмущенно требует справедливости, но не получив ожидаемого сочувствия, выбегает на улицу, где предприимчивые бабульки, также как и в горбачевские времена, также как в ельцинские, разложили свою продукцию. Пьянчужка принюхиваясь, осведомляется о цене, качество его не волнует, какое такое качество, когда под видом дорогого коньяка частенько в тех же винных магазинах можно купить спиртовую бурду, подкрашенную крепким настоем чая. Бабульки честно дают попробовать, лизнув с большой столовой ложки содержимое, пьянчужка соглашается на пол-литра, а затем, махнув рукой, берет два литра. Все-таки у бабулек дешевле и ядренее, нежели в том же супермаркете получается!
Заметив на прилавке развернутую газету, с которой на пьянчужку печально и меланхолично взирает глава правительства, пьянчужка немедленно скручивает из пальцев фигу:
– Накуси выкуси! – заявляет он и корчит насмешливые рожи. – Давай-ка, посади меня теперь в тюрьму за оскорбление чести и достоинства!..
* * *
На Украине черте что, вылезли неофашисты, людей убивают. Беженцы толпятся на перроне одного российского городка. Их встречают, сажают в автобусы и отвозят в пионерские лагеря, в летних домиках можно кое-как расположиться.
Тут же полевая кухня, тут же баулы с вещами собранными по миру, тут же стоит дед с нотой протеста в глазах. Он отрезвляет беженцев:
– У нас не лучше! – заявляет он и указывает пальцем на миротворцев. – Побесятся, покривляются перед камерами, а после бросят вас!
Беженцы, уставшие от войны и бомбежек, когда гул самолета в мирном небе российского городка им кажется страшным, вздрагивают, многие начинают рыдать.
Дед не успокаивается:
– А зима придет, куда эти вас поселят? – кивает он на миротворцев, застывших под обличительными речами деда.
Кто-то из беженцев пробует робко возразить:
– Но ваш президент сказал…
– Он много чего говорит, – немедленно подхватил дед, – говорит так долго и непонятно, спасу нет, я успеваю выспаться за время его говорильни!
– Что предлагаешь, дед? – нервно хохотнул один из миротворцев.
Дед оживился:
– Помещик я, собственник!
Ему не поверили, расхохотались.
Но дед настаивал:
– Говорю, помещик! Как эти воры в законе приперлись, так, я землю нашего совхоза всю выкупил, за бесценок отдали, она, мать-кормилица едроссам без надобности! Отстроил коровник, коров накупил, трактора, грузовые машины, пошло дело!
– Да куда тебе, ты же старый! – продолжали не верить деду, окружающие.
– Это теперь я старый, – согласился дед, – а в девяностые был молодой! Сейчас сыны мои в деле!
И он махнул рукой, из тени вышли два дюжих молодца, поклонились людям.
Люди примолкли, соображая.
– Деревня у нас небольшая, народ перемер, – докладывал дед, – молодые не едут, одни старики остались, да и те еле скрипят, а крестьянский труд тяжел, физической способности требует.
– Что предлагаешь, дед? – выкрикнули из толпы беженцев.
Дед деловито откашлялся:
– Для начала возьму на житье бытье двести человек с ребятишками!
– А потянешь? – опять не поверили ему.
– Я подсчитал! – не сдавался дед. – Двести человек с ребятишками. Всех пропишу. Жилье дам, поначалу тесновато будет, но отстроимся, и будет полегче.
– Жилье, какое?
– Избы, – тут же кивнул дед, – все, как есть хорошие, с исправным печным отоплением, дрова на десять зим вперед напасены.
Народ придвинулся к деду, посыпались жадные вопросы:
– А работу дашь? За работу платить будешь?
– Работы много, работников нет, с тем к вам и пришел, – поклонился дед и принялся загибать пальцы, – коровник, свинарник, птичья ферма, да вот еще луга заливные надо косить, а картофельные поля, а луковые, а морковные со свекольными!
Народ молчал и пожирал деда глазами.
– Платить буду, в месяц дважды, как при Советах было. Оформление по трудовому договору с полным социальным пакетом. Зарплата не шибко жирная, но ничего, жить можно! Дома будем строить всем миром, избы есть, но мало, да и семьи у вас разные, так что надо будет отделяться, не все же коммуной жить!
– Так что дед, в коммунизм зовешь? – всплакнул кто-то из толпы беженцев.
– В коммунизм, – немедленно согласился дед, – но коммунизм, такой, какой должен быть по-настоящему, без фальши.
Вместо двухсот работников дед нанял триста да еще с детьми и до самой полуночи отвозил их в свою коммуну на стареньком, но исправном автобусе. Через месяц никто из беженцев дедову коммуну не покинул и к зиме ситуация не изменилась. Ребятишки украинцев пошли в соседнюю школу, располагавшуюся за три километра в соседнем поселке. Так их там и прозвали: «коммунистами»…
