Верстал он днем и ночью, с трудом одолевая страницу за страницей, а потом включал матричный принтер и тот с визгом выдавал новое произведение писак-однодневок, нередко все это происходило ночью и разбуженные соседи стучали кулаками в двери и в стены, требуя прекратить безобразие. На возмущение соседей Валерка мало обращал внимания и, если его подстерегали в коридоре утром, немедленно создавал вид творческой деятельности. Он просто кипел в работе и, потрясая перед носами рассерженных людей сверстанной брошюрой какого-нибудь глупого поэта, кричал им о крайней необходимости данной работы. На вопрос, почему же он шумит по ночам, он страшно изумляясь, врал, что не успевает, что оригинал-макет этой книги ждут в издательстве таком-то и молол прочую, подобную этой чепуху… На заработанные деньги Валерка покупал с десяток фунфыриков, несколько пачек пельменей, на большее, конечно же, заработка не хватало, так как писаки платили мало и нередко с оригинал-макетами своих произведений бродили по спонсорам в поисках денег совершенно напрасно, сверстанная Валеркой даже самая хорошая книга неминуемо вызвала бы отторжение у любого спонсора. Бездарность и серятина так и лезли в глаза, вызывали желание отбросить от себя эту гадость и даже не читать. Он, как плохая хозяйка никогда не умеющая вкусно сготовить обед не верил в собственную бездарность и все превозносил сам себя до небес, величая себя первым верстальщиком в городе и вообще основателем многих газет и журналов.
Ходил Валерка в обносках с чужого плеча, нередко его баба копошилась по помойкам, собирая для своего чудаковатого сожителя выброшенные кем-то старые вещи. Будучи лентяем, он отрастил себе большущую до пояса бородищу и совершенно за ней не ухаживал. Так что даже собутыльники его однажды не выдержали и подшутили над ним, взяли да и заплели его бородищу в косицу, а на конце еще и бантик повязали. Валерка таким проснулся, таким пошел на улицу, он часто колесил по городу, заходил в редакции разных газет, где народ от него шарахался, разбегался. Он клянчил деньги и естественно не возвращал, а еще просил у всех и у каждого устроить его на работу. История с бородой прошла для Валерки незаметно, сожительница Валерку пожалела и бороду его расплела, когда он, пьяный, у кого-то все-таки выклянчил денег, приперся домой…
* * *
Валерка остался один, так получилось, всех друзей разогнал. А подруги убежали еще раньше, убежали без оглядки.
Мрачный и злой сходил Валерка в аптеку за своими бухариками. Вернулся в комнату, сел, откупорил бутылочку, налил в стопку и тут же услышал:
– А мне?
Валерка еще трезвый, нисколько не пьяный подпрыгнул на месте, огляделся, в комнате, естественно, никого не было. Он пожал плечами, мол, показалось, но голос настаивал, уже с обидой, он произнес:
– Сам-то пьешь, а мне не наливаешь!
Валерка огляделся еще раз и тут услышал:
– Да ты сюда, сюда посмотри!
Он посмотрел и увидел довольно-таки большого крупного таракана. Рыжий сидел на краюшке хлеба и глядел на Валерку укоризненно черными бусинками-глазками.
Валерка пожал плечами, поискал куда налить и налил-таки в наперсток, поставил перед собутыльником:
– На, пей!
Таракан радостно подпрыгнул, взобрался, дрыгая ножками на край наперстка и неожиданно быстро для такого маленького существа, выпил все до последней капли. Тут же повернул лукавую мордочку к Валерке:
– А еще?
– Куда тебе! – поморщился Валерка.
– Ну не тебе решать, я знаю свою дозу! – ворчливо заметил таракан.
Валерка хмыкнул, осторожно, стараясь не задеть таракана, налил в наперсток боярышник.
Таракан тут же выпил. Потом ловко соскочил обратно на стол, обстоятельно обтер длинные усы, уселся наподобие человека, на две лапы, подмигнул и предложил Валерке:
– Станцуем!
Валерка пожал плечами, почему бы не станцевать. Пошел к компьютеру, включил какую-то плясовую и пошел сам отплясывать, равнодушно обдумывая свою белую горячку. Таракан танцевал не в пример Валерке, который только ногами вскидывал, очень даже бойко и вертелся на спине, и лихо скользил, как Майкл Джексон, и подпрыгивал, как лихой паркурист. А после откланялся Валерке и был таков…
* * *
Валерка ходил на кладбище четвертого числа каждого месяца, в день, когда умерла его Наташка. Он совершал подвиг, в этот день и в дождь, и в снежную метель, и в мороз шел на кладбище. Таким образом, считал он, искупает свою вину перед нею. А приходя к ее могиле, садился на скамеечку, доставал бутылочку боярышника, откупоривал, выпивал, наливал в рюмку чуточку, ставил ей. Все честь по чести. Все, как принято у большинства придурковатых дорогих россиян, пропивающих души тех, кого они, якобы, любят.
