Всегда, нормальные русские ходили и ходят к своим умершим с просфорою из церкви, предварительно отслужив панихиду или хотя бы отдав записку с именем покойного родственника на поминание в алтарь. Птичкам божьим нормальные русские насыпают пшена со словами просьбы о душе родного человека, существует убеждение, что где не поможет молитва человеческая, поможет молитва птичья и вынесут птицы из геенны огненной несчастную душу… Еще берут к могиле родственника флакончик святой воды, а не огненной воды, тут пьют ее за упокой и чуточку брызгают на памятник, надеясь, что умершему все же полегче будет на том свете. Вот так поступают все нормальные русские люди, но Валерка к ним не относится, он без сомнения относится именно к дорогим россиянам…
И потому в один день четвертого числа какого-то зимнего месяца он опять приперся со своим пойлом к могиле Наташки. Сел, выпил. Неподалеку, буквально через два ряда кого-то хоронили. Народу предстояло много, на Валерку никто не обращал внимания. Но он всех внимательно оглядел, нет ли знакомых, известно, что сейчас, в эти странные «демократические» времена, люди умирают, буквально повсюду, будто от эпидемии какой, умирают и умирают. Бывает, родственники сталкиваются на кладбище, удивляются друг другу и узнают, что, одни хоронят деда, а другие хоронят внучатого племянника этого деда, погибшего от болезни, которую в советские времена, естественно, вылечили бы, не то, что при нынешней коррумпированной мафии «уважаемых» демократелов и поднимается вой…
Валерка знакомых не увидел, в скорбных лицах собравшихся было много тоски и безысходности и только одно лицо выделялось ото всех прочих какою-то живостью, даже любопытством. Принадлежало оно не старому еще мужику лет шестидесяти. Мужик смотрел на процедуру похорон, на гроб, на самого покойника, кстати, молодого парня, смотрел очень внимательно и как-то неестественно внимательно, будто ему это было очень важно. По временам взгляд его изменялся и с любопытствующего, превращался в такой же тоскующий, как и у всех собравшихся, но, кроме того, он смотрел как-то даже затравленно, будто ни на что уже не надеялся. Ко всему прочему одет он был не по погоде, все присутствующие кутались в теплые куртки, а он стоял в одной белой рубашоночке с короткими рукавчиками и в черных брючках. Валерка даже поежился, глядя на него, мороз крепчал.
Похороны закончились, вся процессия тронулась к автобусам, многие оглядывались на свежий холмик, не скрывая слез. А мужик в летней одежонке остался, все так же цеплялся он за памятник, только проводил тоскующим взглядом людей.
Автобусы с народом уехали, равнодушные, ко всему привыкшие копари, взвалив себе на плечи лопаты, ушли восвояси к далекой каптерке. Валерка, недоумевая, встал со скамейки, пошел к мужику, на ходу обдумывая странное событие, как же можно оставить почти голого человека на морозе и как ему помочь? Конечно, он отведет его сейчас к копарям, там найдется, наверняка, лишний ватник, а дальше, дальше будет дальше.
Валерка подошел к мужику, протянул ему бутылочку боярышника:
– На, выпей, замерз ведь!
Мужик ошалело уставился на него, глотнул с усилием и произнес обветренными, посинелыми, больными губами:
– Ты меня видишь?
– Ну конечно, вижу! – рассмеялся Валерка.
– Значит, ты скоро умрешь, – сожалея о нем, произнес мужик. – Что тебя ждет?
По лицу его неожиданно заструились слезы.
– Наверняка геенна огненная или даже распыление, ведь ты убийца! Убил ее, ту, к которой ходишь! Бросил своих жен и детей, а это считается убийством, ведь убил же ты в них часть души, веры в людей!
Валерка удивленно оглядел мужика, потряс головой, чтобы избавиться от наваждения. Обошел его и обалдел. К поясу мужика были прицеплены толстые-толстые цепи, уходящие куда-то вниз, под землю… А с памятника глядел он же, только соответственно отображенный в мраморе, вот это да!
Валерка кинулся туда-сюда, а мужик, прикованный к своей могиле завыл. Пронзительный и дикий вой этот проник в самую душу Валерки… Беспрестанно падая и стуча зубами от страха, бежал глупый Терпелов с кладбища, а привязанный мужик еще долго выл по беспутной и развратной душе Валерки, понимая, что уже ничего не изменишь, что еще живому ему уже ничем не поможешь…
«Человек должен верить, что непонятное можно понять»
