Танька среагировала незамедлительно, подошла и жалея своего мужика, запечатлела на лбу сочный поцелуй, оставив яркий след дешевой помады.
Валерка тут же закивал, что и целует его как покойника.
Танька, между тем, вытащила из сумки то, что принесла с собой.
На столе появилась банка соленых огурцов, буханка черного хлеба, пол-батона вареной дешевой колбасы и четыре бутылочки боярышника.
И, когда Танька разлила по рюмкам боярышник, Валерка «воскрес». Тут же сел, выпил, закусил, повеселел и принялся философствовать.
– Ты у меня молодец, никогда мы с тобой не ссоримся! Я не уважаю людей, которые ссорятся для того, чтобы потом помириться и насладиться, ну скажем, сексом – это садомазохизм какой-то получается! Не верю я в крепость таких союзов, все подобные пары распадаются, – и он состроил презрительную гримасу.
Танька закивала, она ничего не поняла из сказанного им, но чувствуя, что он от нее ждет пояснения, сказала:
– Колька из пятнадцатой комнаты напился и опять Нинку побил, а потом бегал с топором по всей общаге, ее искал. Нинка у соседей пряталась. Приехали менты, Кольку повязали, теперь он сидит в предвариловке.
Валерка снова выпил, понюхал хлеб и продолжил свое:
– Не люблю циничных людей, еще отвратны мне ухмыляющиеся. Они, как правило, ничего не способны делать сами, но обо всем отзываются скептически.
Танька снова закивала, ничего не поняла, но разговор поддержала:
– А бабка Люся из соседнего, десятого дома сегодня под дождем плясала. Да, да, так и выбежала в халатике, босая из дома и давай по лужам прыгать, будто маленькая девчонка. А еще на качелях качалась и только соседи ее и стащили с качелей-то, загнали домой…
Валерка снова выпил, закусил, наморщил лоб, обдумывая сказанное своей половинкой, поглядел в мутное от грязи окно и выдал:
– Сумасшедшие? Сумасшедшие отреклись от собственного Бога и страшатся смерти. А, кто Бога не хочет замечать, боится собственной тени, уже от вида своего двойника вообще спятит, безумное создание.
И опять Танька ничего не поняла из того, что сказал Валерка.
Она вообще мало понимала, над чем размышляет ее ненаглядный. Впрочем, к философам она уже привыкла.
Ее первый гражданский муж напившись пьяным, ревел и приставал к собутыльникам:
«Зачем пьете? Эх вы-и!»
И голосил, пока не получал от кого-нибудь кулаком по морде лица.
Второй философствовал трезвым, постоянно рассуждал о вреде алкоголизма, а увидев выпивку, трясся и набрасывался голодным коршуном, напивался, тут же и валился в беспробудном сне куда-нибудь под стол.
Третий очень любил философию в песнях. Все пел зековские песни, а упившись, плакал бессильными слезами, рассказывая о злых ментах, плохих тюрьмах и твердил, как безумный одно и то же, пока кто-нибудь не рассердившись, не вырубал его кулаком в нос.
Четвертым у нее был Валерка. Часто, он трепался о чем-то пустом, размахивал руками, суетился и злился, доказывая ей что-то непонятное. И она стала делать вид, что всегда и во всем его понимает.
Валерка вызывал у нее изумление. Никогда еще она не видывала подобных ему мужиков.
Он мог расплакаться посреди фильма с грустным сюжетом и натирать глаза носовым платочком, неимоверно стыдясь своей слабости. А на улице, тут же, в этот же день он мог огреть кулаком ни в чем не повинного человека, вина которого только в том и заключалась, что он попросил у Валерки закурить. Для больного сознания Валерки, которого часто били в детстве и юности, просьба закурить, значила одно, его хотят избить. В Нижнем Новгороде, где и вырос Валерка, прежде чем напасть, следует некая прелюдия и озверевшая молодежь кричит вслед прохожему:
«Эй, мужик, закурить дай!»
А потом догоняют, нападают и бьют…
В Ярославле не так, просто кричат:
«Эй!» или «Эй, чего на меня уставился?» и догоняют, бьют…
Он часто не спал и сидел за компьютером, как пришитый, до самого утра, а потом валился на кровать и спал до обеда. Чем он занимался, она не понимала. Он не играл в компьютерные игры, она в отличие от него очень любила раскладывать пасьянс. Валерка пасьянс не раскладывал, а что-то бесконечно переписывал, архивировал, перекачивал на сиди-диски. Она его ни о чем не спрашивала, знала, что он огрызнется и ничего не объяснит. Да и нечего было объяснять. Между нами говоря Валерка просто перелистывал страницы давно сверстанных им газет и брошюр.
Он имел странную особенность всегда скачивать сделанное им когда-то на флэшки и на сиди-диски. А вышедшие уже в печать номера газет складировал в десяти-пятнадцати экземплярах в верхних ящиках своего встроенного шкафа. Так что посреди страниц пожелтевшей прессы с большим удовольствием устраивались дружные семьи рыжих тараканов.
С Валеркой в связи с его болезненным пристрастием к копированию и складированию разного ненужного хлама случилась, однажды, история. Кстати, такая болезнь в развитых странах мира, к примеру, в той же Америке, считается неизлечимой и больные люди получают пенсию по инвалидности…
