— Колбаса. Настоящая, не та дрянь, что продают на базаре.
Я принимаю, киваю.
— Спасибо.
Иду дальше.
Перед борделем меня встречает Ясмина.
— Ты правда уезжаешь?
— Правда.
Она усмехается, скрещивает руки.
— Поверить не могу, что говорю это, но… нам будет не хватать тебя.
— Конечно, будет, — ухмыляюсь я.
Она шлёпает меня по плечу.
— Держи.
Протягивает небольшой флакон.
— Что это?
— Аромат "Желание султана". Очень дорогой. Намазываешь — и любая женщина будет без ума от тебя.
— Так зачем мне это, если меня и так все хотят?
— Ну, на всякий случай, — хихикает она.
Я прячу флакон.
Прощай, бордель.
Рынок рабов и последнее милосердие
Рынок рабов гудит, как улей. Купцы кричат, цепи звенят, запах пота и крови висит в воздухе.
Я иду мимо, но останавливаюсь у одной клетки.
Там сидит мальчишка. Грязный, с глазами волчонка.
— Сколько? — спрашиваю продавца.
— Для тебя? Две серебряные.
Я бросаю деньги, отпускаю парня.
— Что теперь? — спрашивает он.
— Живи.
Он исчезает в толпе.
Мне не нужны благодарные дети. Мне нужны благодарные взрослые.
Ворота и капитан Жопастый Абу
У ворот, как всегда, суета.
И, разумеется, посреди неё, как паук в паутине, сидит капитан Жопастый Абу.
— Ну-ну, кого я вижу, — усмехается он. — Самого вонючего бродягу, который когда-либо проходил через мои ворота.
Я машу рукой, уже заранее обвесившись сушёными головами.
— Пропустишь или хочешь, чтобы я здесь встал и начал рассказывать, как мы с тобой в молодости проиграли весь кошель в "Пьяном скорпионе"?
Абу морщится.
— Ты и тогда был поганым засранцем.
— И ты меня любишь.
Я вытягиваю небольшой мешочек с деньгами.
Абу берёт, взвешивает в руке.
— Тебя снова ждать?
— Если выживу.
Он хлопает в ладони.
— Пропустить!
И вот, я за воротами.
Пустыня и дорога в Некрополис
Песок под ногами, ветер в лицо, а впереди — долгий путь.
Некрополис далеко.
Но меня там ждёт мадам Морана.
А значит, меня ждут деньги.
И, возможно, что-то гораздо хуже.
Продолжение следует…
Пустыня.
Песок, песок, ещё раз песок.
Чёртова жара.
Чёрт бы побрал тех, кто решил поселиться в самом сердце этой выжженной богами земли. Хотя… я догадываюсь. Здесь хотя бы не сгниёшь.
Я, Одуванчик и медный таз, полный до краёв водой.
Пот льётся градом, одежда липнет к телу. Вокруг ничего, кроме раскалённых дюн и редких клочьев высохшей травы.
И вдруг — вдали что-то блестит.
Караван.
Ну, если точнее, то останки каравана. Разбитая повозка, несколько лошадей, стоящих без движения, будто уже смирившихся с судьбой, и группа людей.
Небольшая, но колоритная.
Я щурюсь.
Кто в беде?
Четверо.
Первый — мужчина, лет тридцати, с холёной кожей и осанкой, как будто его спину держат невидимые слуги. Белоснежные одежды, золотые украшения, волосы — будто вымыты каждый день. Даже в пустыне он ухитряется выглядеть так, словно вышел с королевского приёма.
Второй — его телохранитель. Высокий, крепкий, с лицом человека, который слишком много раз убивал и теперь делает это лениво, без азарта. Он стоит чуть в стороне, руки на рукояти меча, взгляд тяжёлый, как груз.
Третья — женщина, тонкая, с длинными пальцами и глазами, которые видели слишком много. Дорогие одежды, но уже испачканные песком. Рядом с ней сундук — явно что-то ценное.
Четвёртый — писарь, по виду. Маленький, щуплый, с чернильными пятнами на пальцах. Выглядит так, будто сейчас упадёт в обморок.
Я подъезжаю.
— О-о-о, — протягивает холёный, — наконец-то цивилизованный человек!
— Не уверен, что ты прав, — фыркаю я.
— У нас беда! Наш караван напали разбойники! Мы потеряли почти всё! Вода на исходе! Ты должен нам помочь!
Я лениво смотрю на них, затем демонстративно постукиваю пальцем по своему полному тазу.
— О, — писарь сглатывает, — у тебя… вода!
— Вижу, не дурак.
Женщина смотрит на меня с надеждой.
— Ты не можешь оставить нас умирать!
— Могу, — лениво отвечаю.
Гнев благородных господ
Холёный мажор тут же меняется в лице.
— Ты смеешь так с нами разговаривать? Знаешь ли ты, кто я?
— Очередной богач, который думал, что пустыня прогнётся перед его золотом.
Его лицо краснеет.
— Я — Намир ибн Халид, наследник караванного дома Халида!
— Здорово.
— Мы заплатим тебе, когда вернёмся в город!
— Прямо сейчас.
— У нас нет денег!
Я смотрю на сундук рядом с женщиной.
— Конечно.
Она прижимает его ближе.
Телохранитель кладёт руку на рукоять меча.
— Ты требуешь с нас плату за воду, когда мы умираем?
— Да, — отвечаю честно.
Писарь сглатывает.
— Но… это негуманно!
— Так и есть.
— Ты монстр!
— Спасибо.
Намир сжимает кулаки.
— Если ты не дашь нам воды, я прикажу взять её силой.
Я тяжело вздыхаю.
— Ну, раз так…
Поднимаю копьё.
И, не отводя глаз, пробиваю дно таза.
Вода хлынула на раскалённый песок, моментально впитываясь.
Женщина вскрикивает.
Писарь задыхается.
Телохранитель выхватывает меч, но замирает.
А Намир бледнеет, как простыня.
Я ухмыляюсь:
— Если не заплатите, то никому не достанется.
Попытайся сказать "нет"
— Ты… ты… — Намир едва дышит.
— Ой, давай без истерик. — Я пожимаю плечами. — Вода либо твоя, либо пустыни.
Он шипит, хватает припрятанный кошель и швыряет его в меня.
Я ловлю, подбрасываю, слушаю приятное позвякивание серебра.
— Молодец.
Он дрожит от ярости.