– Я за все время так и не увидела Софи и Фэлиса, – вновь появилась Джойс, которая куда-то отходила.
– Да, – кивнул Дилан, – я тоже.
– Я видел, – сказал Мэрион. – Недавно. Они ушли в коридор, потом пропали.
Джойс, посмотрев на Мэриона, вскинула в удивлении бровь, но ничего не сказала. Дилану в тот момент было все равно и на Фэлиса, и на Софи, которая была последним, шестым звеном в картине. Ее рыжие волосы и яркие зеленые глаза всегда мелькали то в одном месте университета, то в другом – их невозможно было не заметить; но сейчас Дилан не хотел их замечать и был рад, что мог этого не делать. Не то чтобы он был суеверным, но зеленый с детства был для него проклятым цветом.
В тот момент, когда Дилан и Мэрион заговорили о чем-то бессмысленном, маленьком и неинтересном, Джойс отлучилась на кухню, а за Мортимером закрылась дверь в комнату на замок.
Время близилось к трем часам ночи.
***
В то мгновение в комнате повеяло холодом, но Фэлис с трудом мог дышать. За закрытой дверью шумели люди, в дверь настойчиво стучались, прося очередную дозу, но юношу заботило другое. Софи стояла напротив окна, наблюдая за полной луной, свет которой попадал на ее, и без того бледную, кожу, теперь и вовсе будто бы изнутри подсвеченную. Для Фэлиса девушка казалась недостижимой: в этой вуали света, с этими яркими волосами и глазами, с этой снисходительной улыбкой на гладких красных, всегда красных, даже без помады, губах. Он знал, что улыбка предназначалась ему, и сидел на кровати, опустив голову вниз, как маленький провинившийся, обруганный мальчишка. В нем закипала ярость от такого положения и от неспособности его изменить: Софи была сильнее.
– Лучше быть хорошим человеком, Фэлис, – вдруг произнесла Софи, – чем кому-то нравиться. Хороших людей помнят, а симпатия проходит.
Джин в желудке Фэлиса сказал:
– Тогда это любовь?
В ответ ему рассмеялись, почти громко и по-настоящему. Это сделало его еще меньше, еще ничтожнее и слабее. Один смех.
– Нет, – покачала головой Софи, не отвлекаясь от луны. – После университета, убрав все напоминания обо мне, это пройдет. Это всегда проходит. И мы больше никогда не встретимся.
– Почему ты так уверена?
– Так всегда бывает, – ответила Софи, а потом обратила взгляд на юношу. – Знаешь, я считаю тебя и хорошим человеком, и хорошим другом. Это ли не главное?
– Настолько хорошим, что после университета мы не увидимся? – ком в горле двигался выше, слова давались с болью. Он посмотрел в ответ.
Софи закатила глаза: – Это же не я решаю. Это жизнь решает, кого видеть, а кого нет.
– Ничтожное оправдание твоей слабости, которую ты не смогла прикрыть за отказом, – выбросил Фэлис, выливая последние силы в свои слова. Он себя возненавидел, а она лишь пожала плечами.
– А ты бы выдержал правду? – улыбаясь, Софи смотрела прямо в глаза юноше.
– Какое тебе дело, выдержу ли я?
– Ты мой друг, Фэлис, если ты забыл.
Фэлис вскочил с кровати, направившись к двери, но затем обернулся и подошел к девушке ближе, вплотную, наклонившись до ее роста, так, что кончик его носа касался ее.
Юноша был похож на картину. Люди заостряли свое внимание на ней и открывали рты в восхищении – настолько красива картина была; но красота была единственным ее качеством, за ней не скрывалось истории, она не была выстрадана художником, она существовала – просто так, просто, чтобы быть. И она быстро наскучивала людям; они бросали картину и переходили к другим, и больше никогда к ней не возвращались, а на их место приходили другие смотрители. Фэлиса нельзя было винить в том, что он такой, какой он есть. Он просто был. И Софи почти жалела, что он, в ее глазах, был такой красивый и в то же время такой слабый.
– Я никогда не был твоим другом. Для тебя – может быть, но для себя – никогда. И я никогда им не стану, – голос его был тихий и горьким, никчемно прикрытый остатками наигранной уверенности. – Я думал, что ты способна дружить, и я ошибся. Я думал, что ты способна любить, но сейчас я вижу, что ты просто пустая и пропитанная злостью маленькая девочка, которой нравится, когда за ней бегают. Родители настолько тебя ненавидели?
С каждым неаккуратным словом в Фэлисе прибавлялась твердость и вместе с тем жалость к Софи, которую, к несчастью для него, ему удалось полюбить. Он пах джином и остатками травы. Она – виски и мятой. Он стоял в тени, а она – на свету, и ветер пробирался в ее кудрявые волосы. Она была не для него. Слишком сильная и слишком красивая. И, увидев это, увидев, что его маленькая тирада прошла мимо девушки, не задев ни одну из масок, которые та надевала; что он сам был настолько мал, что мог бы просто промолчать, и никто бы не заметил, – тогда он усмехнулся и покачал головой.
– К черту, – бросил Фэлис и быстро вышел из комнаты, чувствуя, как слезы – то ли от жалости к себе, то ли от тянущего чувства в желудке – подкатывали к глазам.
